Игра желаний: Преданность (ЛП)

Значит, помимо того, что я тупица, которая может полагаться только на красоту, я еще и безмозглая. Спасибо, папа.
— К какому типу выходок? — допытываюсь я. — Разве это безрассудство — хотеть хоть немного свободы?
В голове рождается идея. Она безумна, но одна только мысль о ней заставляет меня мысленно хохотать. Я сажусь прямо, ноги стоят на полу террасы, спина обращена к пляжу.
  
Тимос становится настороженнее. — Афродита?
— Я ведь твой денежный мешок на ножках, верно?
— Афродита.
Я отрываю ноги от пола. Если он хочет быть козлом, я заставлю его бросить работу уже через неделю. Я улыбаюсь. — Отлично. Пожалуй, я прыгну с этой террасы.
Он фыркает. — Прекращай. Это не смешно.
Я отклоняюсь назад, и его глаза расширяются. — Какого…
Я скалюсь. — Посмотрим, успеешь ли ты поймать свой денежный мешок.
Последним толчком я бросаюсь назад. Мое тело летит в пустоту, и первый инстинкт — закричать. Второй — вцепиться в край парапета руками так, чтобы ногти треснули.
Это резкий толчок. И порция адреналина.
Тем не менее, я не успеваю почувствовать ужас. Я лишь ощущаю, как он угрожающе нависает надо мной.
Две руки хватают меня, причиняя боль своей резкостью. Одна сжимает предплечье, другая — бок. Но последняя соскальзывает, и Тимос отчаянно ищет вторую опору.
Он находит её в юбке моего платья, но не рассчитывает силу и, сжимая ткань, в итоге рвет её. Я не вижу, как и насколько сильно, но чувствую, как юбка расходится на уровне живота.
— Дерьмо, — шипит он.
Он вытягивает меня одним рывком и обхватывает рукой за талию, поднимая так, будто я вешу не больше перышка. Я не касаюсь его, не смею.
Одна часть меня поражена быстротой его рефлексов. Он был рядом, да, и я его предупредила. И всё же, не думаю, что он верил, будто я правда это сделаю. Другая часть удивлена тем, что я действительно прыгнула.
Тимос прислоняет меня к мраморной колонне, которой заканчивается парапет балкона. Хотя он держит меня за талию и руку, наши тела максимально далеки друг от друга. Похоже, он воспринял угрозу моего отца буквально — ту самую, насчет «не прикасаться».
Если я думала, что раньше у него была злая мина, то я ошибалась. Кому-то пора придумать слово посильнее.
Улыбка сползает с моего лица. Я прикусываю нижнюю губу, чувствуя остатки шоколадной гигиенической помады.
Тимос отпускает сначала мою талию, затем руку. Делает шаг назад, увеличивая дистанцию между нами. Будто её и так было мало.
Его глаза не отрываются от моих. Когда я пытаюсь отвести взгляд, он щелкает языком. — Смотри на меня, Афродита.
Я неохотно подчиняюсь, но вздергиваю подбородок.
— Никогда… — шепчет он, и от его низкого голоса по коже бегут мурашки, — …больше… — если это возможно, он понижает голос еще сильнее, — …не делай ничего подобного. Никогда. Больше.
Я не знаю, что сказать. Хотелось бы ответить в его же тоне, но я и сама понимаю, что это было бы глупо.
Я совершила идиотский поступок, это правда, и только потому, что меня раздражает его манера общения. Он не обязан быть со мной любезным, не обязан дружить, он вообще мне ничего не должен, кроме того, за что ему платят: защиты. И он только что доказал, что умеет это делать.
Он опускает голову, и его взгляд скользит по моему телу, оценивая ущерб, который он нанес платью. Он разорвал его от талии и ниже. Правая нога обнажена, как и край моих полупрозрачных белых кружевных трусиков.
Однако я не поправляю ткань. Знаю, что это бесполезно. Потому что как только его глаза задерживаются на моем низе живота, они тут же возвращаются к моему лицу.
Он остается бесстрастным. — Сообщи мне, сколько стоило платье. Я прослежу, чтобы эту сумму вычли из моей первой зарплаты.
Мое сердце пропускает удар.
Он вызывающе выгибает бровь и, заметив мое молчание, поворачивается спиной и уходит в комнату.
Глава 3. ВОДА…
В своей «Теогонии» Гесиод повествует, что титан Кронос оскоплил своего отца Урана и бросил гениталии в море. Из пены, возникшей от их соприкосновения с водами, родилась Афродита, вышедшая из волн у острова Кипр. Отсюда и эпитет, который ей часто приписывают — «Афродита Киприда».
Афродита
У меня есть очень четкий ритуал завтрака. Каждое утро начинается с капучино на безлактозном молоке с щепоткой корицы сверху, ломтика цельнозернового хлеба с грецкими орехами, арахисовой пастой и малиновым джемом, и книги для компании.
Мне нравится сидеть на террасе с видом на море. Одной.
Обычно я закрываю стеклянную дверь, ведущую в кухню, чтобы не слышать перепалок Афины с братьями. Я и так терплю их за обедом и ужином, когда отец заставляет нас собираться вместе, как одну притворную счастливую семейку. Утро — единственный момент, когда мы свободны от этой обязаловки.
И как бы я ни любила своих братьев и сестру, сразу после пробуждения они становятся еще более раздражающими и ворчливыми.
Сегодня всё иначе, потому что солнце не ласкает мою кожу. Идет проливной дождь, и время от времени вдалеке грохочет гром. Небо затянуто одеялом из черных туч, которое, судя по прогнозу, не разойдется до завтра.
Но страшнее всего море. Оно бушует, подгоняемое ветром, и его воды с силой разбиваются о берег.
Трудно будет заманить клиентов этой ночью.
— Доброе утро, народ, — слышу я голос своего близнеца, пока устраиваюсь за одним из столиков на открытом воздухе.
Я выбираю тот, что защищен деревянным навесом.
— Да почему ты, черт возьми, не наденешь хотя бы трусы? — восклицает Афина.
У Гермеса страсть к нудизму. С самого детства он проявлял явную склонность носить лишь необходимый минимум, и то только когда его об этом настоятельно просили.
Он разгуливает голышом где попало, и остановить его невозможно.
— У тебя есть член, Тена? Что-то я его не вижу. Значит, тебе не дано знать, как паршиво держать его запертым в боксерах, — парирует Герм.
— В этом нет никакого смысла…
— Нет, к сожалению, тут я должен с ним согласиться, — вмешивается Аполлон в своей обычной спокойной манере.
Я наблюдаю за ними через стекло двери. Афина продолжает жевать зеленое яблоко, стоя спиной к Гермесу, который стоит голышом перед открытым холодильником.
— Вы тут все идиоты, — бросает им Хайдес, примостившись на кухонном острове с огромной чашкой кофе, украшенной спиралью из взбитых сливок.
Когда он делает глоток, немного сливок пачкает кончик его носа.
Афина отвечает ему фразой, которую я не слышу, но готова поспорить, что она приправлена парой оскорблений.
Гермес хихикает и вытирает нос Хайдеса, после чего отправляет комок сливок себе в рот. Он берет красное яблоко, сдвигает дверь и выходит ко мне на улицу.
— Доброе утро, разнояйцевая близняшка. Как жизнь? Где твой бодигард? Собирает дождь по каплям, чтобы ты не промокла и не заболела?
Я невольно смеюсь и щипаю его за живот, заставляя отскочить. — Перестань.
Гермес отвечает мне легким шлепком по руке.
— Спорим, если ты скажешь ему, что солнце тебя ослепляет, он попытается его выключить, выстрелив в него?
Я игнорирую очередную подколку и бросаю взгляд на кухню в поисках Тимоса. Он должен скоро появиться.
— Он скоро будет здесь. И боюсь, он будет на меня зол. Сильнее, чем вчера ночью.
Гермес хмурится и откусывает яблоко. — Что ты натворила вчера ночью?
— Я позволила себе упасть с балкона.
У него отвисает челюсть. Комок пережеванной пищи вываливается на пол, прямо рядом с моей ногой.
  
Я со вздохом отодвигаюсь. Давно привыкла к его отсутствию элегантности.
— Ты с ума сошла?
Я жму плечами и открываю книгу на том месте, где остановилась вчера утром. — Он меня поймал, так что всё окей.
Он на миг колеблется. — Афр…
— Где она? — внезапно гремит глубокий голос. Я сразу понимаю, кому он принадлежит, хоть и знаю этого человека меньше суток.