Игра желаний: Преданность (ЛП)

Его бровь едва заметно дергается вверх — это было бы неуловимо, не будь я так сосредоточена на малейших изменениях в его мимике.
Поняв, что ответа не дождусь, я фыркаю и решаюсь сделать шаг к нему. Он отстраняется так, будто я заразна, и я закатываю глаза.
В конце концов я решаю усесться на парапет.
Тимос хмурится еще сильнее, следя за моими движениями.
— Тебе стоит слезть оттуда. Потеряешь равновесие — лететь минимум четыре метра.
  
Я устраиваюсь поудобнее, откидываясь назад и опираясь на спину. Вытягиваю ноги, раздвигая ткань платья. Затем скидываю золотистые сандалии и остаюсь босой.
— Какая забота, — насмехаюсь я.
— Ты стоишь триста тысяч долларов в неделю. Ты — мой денежный мешок на ножках, и с тобой ничего не должно случиться.
Не то чтобы я ожидала чего-то другого. Я бы на его месте тоже сделала всё, чтобы сохранить объект в целости и обеспечить себе такую зарплату.
— Знай, что я тебя не хочу, — сообщаю я ему.
Только сейчас я замечаю черную сумку неподалеку от него. Тимос стоит не шелохнувшись, его рука опущена, пальцы готовы перехватить ручку. Он смотрит на меня в упор.
— А ты думаешь, бывший военный с десятилетним стажем, видевший войну и смерть, спит и видит, как бы стать нянькой у девчонки?
То, как он произносит «девчонка», заставляет меня чувствовать себя капризным ребенком. Будто он — зрелый мужчина с трудной судьбой, а я — пустышка, которой всё всегда давалось легко.
— Тогда увольняйся и сделай одолжение нам обоим.
Он коротко и тихо усмехается, без тени веселья. Подхватывает сумку и закидывает её на плечо.
— Мне нужны деньги. Я не уволюсь. И не позволю появиться на тебе даже царапине. — Он указывает на меня пальцем. — Так что слезай с этого парапета.
— Ты преувеличиваешь.
— Тебе есть что еще сказать, или я могу идти обустраиваться?
Возможно, мне не стоит выплескивать на него обиду, которую я чувствую к отцу. Тимос не виноват, что папа видит во мне лишь хрупкий цветок, который обязан просто существовать в своей красоте. Тимос не виноват, что я не могу защитить себя сама, потому что я — единственная из всех братьев и сестер, кого этому не учили.
Хайдес, Аполлон и Афина тренируются с детства. Помню, как мне нравилось наблюдать за ними. Когда Кронос заходил в спортзал и находил меня там, начинались такие скандалы, что я до сих пор помню их слово в слово. Он выгонял меня и заставлял «заниматься вещами, которые больше подобают женщине».
С Гермесом случай другой. Его пытались учить боксу, но мой брат не может поднять даже двухкилограммовую гантелю, а через десять секунд бега у него начинается одышка. Про борьбу и говорить нечего. Попробуй он ударить — вывихнул бы плечо.
С другой стороны, если бы Тимос уволился сам, всё было бы иначе. Если бы я довела его до того, что он сбежал… что ж, Кронос нанял бы кого-то другого. И тогда мне пришлось бы начинать всё сначала.
— Ты знаешь какие-нибудь другие выражения лица, кроме сдвинутых бровей и сжатых губ? — спрашиваю я.
Он сверяется с часами на запястье. — Хорошая шутка. Можем идти?
— Послушай, мы проведем вместе какое-то время…
Он пригвождает меня к месту взглядом; его глаза — два темных омута. — Долго, — поправляет он. — Я не оставлю тебя ни на секунду.
— Долго, ладно, как скажешь, — отмахиваюсь я.
Я высвобождаю правую ногу и позволяю ей болтаться над парапетом, в пустоте. Тимос делает шаг вперед, готовый схватить меня, если я сорвусь.
— Я говорю, — продолжаю я. — Раз уж мы проведем вместе столько времени, было бы неплохо познакомиться и наладить нормальные, человеческие отношения. Я не обязана быть для тебя просто денежным мешком на ножках.
Если я не могу убедить отца уволить его и бросить эту затею, и не могу убедить самого Тимоса уволиться… мне остается только наладить мирное сосуществование, близкое к дружескому.
Он вскидывает бровь. — Не хочу тебя обидеть, Афродита, но я не вижу, какие отношения между нами вообще могут возникнуть.
Я подаюсь вперед, выпрямив спину и прищурившись. Я уже слышала много речей, начинающихся с этой фразы, и ни одна не заканчивалась добром.
— Что ты имеешь в виду?
— Нам просто не о чем будет говорить.
— Потому что ты считаешь меня тупой?
— Я этого не говорил.
— Но подумал. — Все так думают. Особенно мужчины, с которыми мне приходится иметь дело. Никто этого никогда не скрывал. Я всегда была телом, а не личностью с мозгами и характером.
— Читаешь мысли? Впечатляет. — Он направляется к стеклянной двери своей комнаты и отодвигает её в сторону. — Есть еще какие-нибудь суперспособности, о которых ты хочешь мне сообщить, Афродита?
Я прикусываю губу и не произношу ни звука. Я замираю, уставившись на пляж, и жду, когда он поймет всё сам и уйдет.
Несмотря на то что уже десять вечера, всё еще жарко. Издалека доносится стрекот сверчков, а влажность липнет к коже. Я собираю волосы и приподнимаю их над шеей, жалея, что не захватила резинку. Я вздыхаю и блуждаю взглядом по сторонам, подняв руки.
Там, на пляже, фигура Гермеса бежит к воде; одежда брошена прямо на песке. Рядом, в качестве охраны, сидит Аполлон. Он сидит, ссутулившись, морской бриз лишь слегка ерошит его длинные волосы. Гермес вскрикивает прямо перед тем, как врезаться в гладь воды и исчезнуть. Через мгновение он выныривает и начинает плыть всё дальше и дальше.
Шум за спиной привлекает моё внимание.
Тимос не закрыл дверь, и из его комнаты, которая находится рядом с моей и выходит на ту же террасу, открывается отличный обзор. Он стоит перед кроватью и аккуратно складывает одежду из сумки. Там стопка абсолютно одинаковых футболок одного цвета: черного. Брюки ничем не отличаются. Он собирает все вещи и раскладывает их в пустом шкафу.
Затем он снова встает перед кроватью, берется за края футболки и резким жестом снимает её. В одно мгновение он оказывается с голым торсом. Он включил только настольную лампу, но тусклого света достаточно, чтобы рассмотреть рельеф его тела. Четкие контуры мощных грудных мышц, широкие плечи и загорелый пресс. Я спускаю взгляд ниже, но он поворачивается спиной и исчезает. Через секунду он снова появляется в поле зрения — теперь на нём майка, частично прикрывающая тело.
— В следующий раз я включу свет, чтобы тебе было лучше видно.
Черт.
Я краснею до корней волос и притворяюсь, что ничего не слышала, не смотрела и вообще не была поймана с поличным.
Тимос прислоняется к дверному косяку, скрестив руки на груди, и пристально смотрит на меня. — И долго ты собираешься там сидеть с надутым видом?
— Я не надулась.
Я знаю, что это ложь. Мои братья тоже часто мне об этом говорят. Я не умею скрывать эмоции, и когда я обижена или злюсь, то дуюсь как маленький ребенок. Это унизительно, серьезно, тем более что я не могу это контролировать.
— А, ну тогда я делаю вывод, что тебе просто очень нравится вид.
Я хмурюсь, застигнутая врасплох. — Ну, нельзя сказать, что у тебя плохая фигура, но по-моему, это не самое профессиональное заявление, Тимос.
Он и глазом не ведет. — Я имел в виду вид на пляж и море. Не на меня.
Я разглаживаю несуществующие складки на платье и второй раз за вечер имитирую полное безразличие. Это лучшее оружие, когда ты позорно облажалась.
— Пошли, денежный мешок на ножках. — Он начинает идти мне навстречу. Этот тон превосходства в сочетании с бестактным прозвищем выводит меня из себя.
— Кем ты себя возомнил? Ты мой телохранитель, а не хозяин. Я сижу где хочу. А ты мог бы вернуться в свою комнату и заняться чем-нибудь другим. Спи или стой перед зеркалом и тренируй новые хмурые рожи, мне плевать, — вспыхиваю я.
  
Он невозмутим. Делает еще шаг ко мне.
— Твой отец сказал, что ты бунтарка. Именно так и выразился, его слова. — Он задумчиво смачивает нижнюю губу. — А я думаю, это был вежливый способ сказать, что ты безрассудная девчонка с тягой к идиотским выходкам.