Шпионская леска

Индийская музыка смолкла.
– Надо бы подыскать тебе жилье поприличнее, Берни, – заметил Вернер. – По-твоему, от ребятишек из отдела можно скрываться только в такой вот вонючей дыре?
– Да по-моему, они давно уже забыли о моем существовании, Вернер. – Мне очень бы хотелось взглянуть на эту комнату глазами Вернера, хотя едва ли это было возможно: в отличие от него я с детства притерпелся к грязи, нищете, убожеству.
  
– Кто о тебе забыл? Отдел? Они же пытались арестовать тебя! – Я силился понять, о чем он сейчас думает, мой телохранитель, однако по выражению его лица понять это не сумел бы никто.
– Это было несколько недель назад. И потом, ты ведь знаешь, что им ничего не стоило засадить меня в тюрьму. Они же просто проигнорировали меня – как родители, закрывающие глаза на шалости ребенка. Кстати, я говорил тебе, что они до сих пор перечисляют жалованье на мой банковский счет?
– Да, ты говорил, – произнес Вернер, похоже несколько разочарованный. Возможно, ему даже нравилось думать, что я в бегах, и очень не хотелось в этом разубеждаться. – Знаешь, Берни, последнее слово все равно за ними…
– Им надо, чтобы я помалкивал и не попадался им на глаза. Что я и делаю.
– А не рано ли ты успокоился? Может быть, они специально затаились. Ждут, когда ты объявишься. Помнишь, ты говорил, что они злопамятны?
– Может, и говорил. Но сейчас я не в силах это обсуждать. Я очень устал, Вернер. И хочу выспаться.
Не успел я снять пальто, как в комнату вошел тощий как щепка юноша, смуглый, кареглазый, с изъеденным оспой лицом. Юноша был тамил, родом из Шри-Ланки. (В последние годы в Западном Берлине осело много выходцев с этого острова.) Целыми днями он спал, а по ночам бодрствовал, слушая на кассетнике в основном музыку своей родины.
– Привет, Джонни, – сдержанно поздоровался Вернер.
Джонни с Вернером недолюбливали друг друга, явно недолюбливали: Вернеру не нравилось, что Джонни ленив, а Джонни – что Вернер богат.
– Все в порядке? – спросил Джонни.
Он согласился служить у меня в качестве охранника в обмен на мое согласие давать ему уроки немецкого языка. Уж не знаю, кто из нас выгадал – скорее всего никто. Джонни, в свое время будучи ревностным марксистом, эмигрировал в Восточный Берлин, но его пламенная вера не выдержала тамошних суровых нравов. Перебравшись в западный сектор, он, подобно многим, успешно претворял в жизнь собственную философию – замысловатый коктейль из экологии, поп-музыки, восточной мистики, наркотиков и ненависти ко всему американскому.
– Спасибо, Джонни, все в порядке, сейчас вот спать ложусь, – ответил я.
– К вам пришли, – сказал Джонни.
– В четыре утра? – Вернер уставился на меня в недоумении.
– Имя? – спросил я.
Со двора донесся шум. Я выглянул в окно и увидел, что дверь соседнего подъезда с грохотом распахнулась, вылетевший во двор мужчина растянулся на грязном асфальте. И тут же на пороге появилась женщина лет сорока, в мини-юбке и в лифчике, а следом за ней длинноволосый парень с бутылкой в руке. Они немного постояли, склонившись над телом поверженного противника, – при этом женщина легонько поддала лежащего ногой под ребра, – затем скрылись в подъезде. Через несколько минут дверь снова распахнулась – женщина, не выходя из подъезда, вышвырнула во двор шляпу, пальто и брезентовую сумку. Парень вышел с банкой воды и выплеснул ее на голову мужчине, все так же лежавшему лицом вниз на грязном асфальте. Потом вернулся к ожидавшей его женщине, и дверь за ними с шумом захлопнулась.
– Он же замерзнет! – воскликнул Вернер.
Словно услышав его слова, мужчина зашевелился, привстал на одно колено и медленно поднялся на ноги. Подобрав свои пожитки, он побрел прочь от подъезда, опираясь рукой о стену…
– Говорит, что пришел к вам по делу, – подчеркнуто невозмутимо продолжал Джонни, явно давая понять, сколь ничтожны в его глазах соседи-силезцы с их вечными скандалами.
Я кивнул. Когда кто-нибудь говорит, что пришел ко мне по делу, я сразу же вспоминаю коричневые конверты с грифом «конфиденциально»
– Я велел подождать ему наверху, у Шпенглера, – выдержав паузу, закончил Джонни.
– Не мешало бы на него взглянуть, – бросил я.
Я поднялся вверх по лестнице. В этом старом берлинском доме квартиры не имели номеров, но мне было известно, где живет Шпенглер. Дверной замок сломали давным-давно, и я, даже не постучав, открыл дверь. На полу сидел Шпенглер – молодой алкоголик, страстный поклонник шахмат; однажды Джонни за участие в какой-то политической демонстрации отвезли в полицейский участок, где он и познакомился со Шпенглером. В этой комнате стояла какая-то особенная вонь. Шпенглер держал в руке бутылку и лакал яблочный шнапс прямо из горлышка. Сидевший на единственном стуле человек, казалось, старался как можно дольше задержать дыхание. На нем было модное пальто из тонкой кожи, коричневые перчатки и коричневая же фетровая шляпа.
– Привет, Бернд, – едва глянул в мою сторону Шпенглер. В одном ухе у него кольцо, на носу – очки в тонкой металлической оправе, а на плечи ниспадали сальные длинные волосы. Настоящего его имени не знал никто. Говорили, что родом он из Швеции, но по приезде в Германию вздумалось ему поменяться документами с одним немцем по фамилии Шпенглер, что позволяло, между прочим, кое-что заработать, так как настоящий Шпенглер отправился в США. Чтобы труднее было распознать в нем самозванца, Шпенглер отпустил пышную бороду.
– Вы меня ждете? – спросил я мужчину в фетровой шляпе.
– Сэмсон? – Он поднялся со стула. Оглядел меня с ног до головы. – Здравствуйте. Моя фамилия – Тичер. Мне надо кое-что вам передать.
Безупречное английское произношение, брезгливо поджатые губы – всем своим видом Тичер как бы говорил, как омерзительны ему трущоба и ее обитатели, возможно, и я в том числе. Бог знает, сколько времени он тут проторчал… Что ж, он заслужил «отлично» за подобную усидчивость.
– Передать? Что именно?
– Я…
– Не беспокойтесь. Мозги Шпенглера уже давно разложились под воздействием алкоголя. – Услышав мои слова, Шпенглер расплылся в блаженной улыбке.
Посетитель еще раз недоверчиво осмотрел комнату, наконец заговорил:
– Завтра утром должен кое-кто приехать оттуда. Фрэнк Харрингтон просит вас прийти. Он гарантирует вам свободу.
– Завтра воскресенье, – напомнил я Тичеру.
– Совершенно верно, воскресенье.
– Куда я должен прийти?
– Пойдем вместе. Встретимся в девять, идет?
– Отлично.
Он попрощался и направился к выходу, придерживая руками полы пальто. Наверное, комната Шпенглера казалась Тичеру рассадником инфекций и он не хотел их подцепить.
Может быть, Тичер ожидал, что я запрыгаю от радости? Еще бы, опытный спецагент, долгое время слывший неблагонадежным, и вдруг – приглашение на встречу с перебежчиком с Востока… Гнев отдела неожиданно сменился на милость – такое случалось не часто.
– Ты пойдешь? – спросил Вернер, едва захлопнулась входная дверь. На всякий случай он выглянул с балкона – убедиться, что гость действительно ушел.
– Пойду.
– Не боишься ловушки?
– Они и так знают, где меня искать.
Действительно, визит этого щеголя Тичера означал, что Фрэнк без труда может найти меня, как только ему это потребуется.
– Выпей глоточек! – раздался голос Шпенглера.
Он по-прежнему сидел на полу, прислонившись к стене: очки его сползли на кончик носа. Шпенглер был поглощен шахматной партией: недавно он достал новые батарейки к своему карманному компьютеру и теперь увлеченно нажимал кнопку, хмурил лоб, обдумывал следующий ход, нажимал другую, снова хмурясь. Кабы не хронический алкоголизм, быть бы ему шахматным чемпионом.
  
– Спасибо, не хочется, – улыбнулся я. – Пойду-ка лучше вздремну.
 
Глава 2
 
Даже с завязанными глазами я мог бы догадаться, что нахожусь в «конторе» – доме «под крышей». Вернер однажды сказал, что эти дома «насквозь пропахли электричеством». Он имел в виду застоявшийся запах пыли, аккумулировавшей в себе статическое электричество. Пыль эта была повсюду: на никогда не раскрывавшихся ставнях, на тяжелых портьерах, в толстых коврах… Мой отец, напротив, уверял, что «конторы» ничем не пахнут и именно отсутствие запахов отличает их от обычных домов, наполненных ароматом цветов, чадом с кухни, запахами мыла, чистого белья… Но как бы то ни было, а у «контор» все же имелся свой особый запах, свойственный только им. Он не воспринимался обычным обонянием, но интуицией определялся безошибочно. Запах страха. «Конторы» были насыщены флюидами страха, животного ужаса, от которого дрожь пробирала даже видавших виды людей.