Шпионская леска

– Да, именно это я и хотел сказать.
– А ты попробуй стучать погромче, – примирительно проговорил Руди. – Может, у него звонок сломался?
Я услышал звук открывшейся двери. По винтовой лестнице в подвал спустился Вернер Фолькман с видом провинившегося школьника – впрочем, так было всегда, когда он заставлял подолгу себя ждать. Всем своим обликом Вернер просил прощения.
– Все в порядке? – спросил я его.
  
Вернер кивнул. Клейндорф обернулся и, изобразив равнодушие – «ах, это всего лишь Фолькман», – переключился на своих танцовщиц, которые как раз завертели над головами зонтиками под старую мелодию «Песни под дождем».
Вернер не стал садиться. Опершись на спинку стула, он ждал, когда я направлюсь к выходу. С Вернером Якобом Фолькманом мы учились в школе – а находилась она рядом с нынешним «Вавилоном». С тех пор он мой лучший друг. Теперь Вернер – здоровенный детина, зимнее пальто с большим каракулевым воротником делало его еще больше и значительнее. До недавнего времени он носил бороду, придававшую ему довольно свирепый вид, но стоило Ингрид выразить неудовольствие по этому поводу – и борода исчезла. По моим прогнозам, участь бороды в скором времени должны были разделить и усы.
– Может, выпьешь, Вернер? – спросил Руди.
– Нет, спасибо. – Вернер умел скрывать свое нетерпение, тем не менее я понял, что на сей раз лучше избавить его от ожидания.
Вернер также полагал, что жизнь моя в опасности. Вот уже месяц, как он взял на себя функции моего телохранителя: даже из подъезда меня не выпускал, не убедившись, что на улице нет ничего подозрительного. Конечно, это было довольно хлопотно, но Вернер Фолькман, убедив себя, что он в ответе за мою жизнь и безопасность, свято выполнял свой долг.
– Ладно, Руди, спокойной ночи, – сказал я.
– Спокойной ночи, Бернд, – отозвался Руди, по-прежнему не сводя глаз со сцены. – Если Ланге пришлет открытку, изучай ее хоть под микроскопом.
– Спасибо за виски, Руди.
– Не за что, Бернд. И не забудь, стучать надо погромче – вдруг Ланге малость оглох?
Мы вышли на улицу, запущенную, замусоренную Потсдамерштрассе; было холодно, шел снег.
Этот некогда красивый бульвар теперь вел в никуда: его перекрыла Стена, и он превратился в замызганный тупик, где торговали сувенирами, дешевыми продуктами, джинсами, человеческим телом… Яркие огни высвечивали во тьме витрину магазина с опущенными жалюзи и окно ливанского кафе – посетители в вязаных шапочках (в большинстве своем усатые темноволосые мужчины) стояли у высоких столиков, склонившись над тарелками с шаурмой. На другой стороне улицы какой-то пьянчуга, привалившись к двери массажного салона, яростно колотил в нее молотком, выкрикивая ругательства.
В сырую холодную погоду Вернер всегда немного прихрамывал. Придя однажды домой, он застал трех агентов гэдээровской разведки, рывшихся в его вещах. Незваные гости особенно не церемонились с хозяином – они выбросили его из окна. Фолькману, можно сказать, повезло: он отделался множественными переломами ноги. Правда, нога частенько побаливала, хотя с тех пор прошло уже много лет.
Мы осторожно ступали по обледеневшему тротуару. Вдруг навстречу нам из ближайшего магазина выбежали трое юнцов. Это были турки – худые, взъерошенные парни в джинсах и летних рубашках, – казалось, им и дела нет до холодного ветра, льда, снега… Они неслись прямо на нас: в руках у всех – палки, на лицах – злобные гримасы. Один из парней, судя по всему вожак, прокричал что-то по-турецки (конечно, я ничего не понял), и двое других стали нас окружать, забегая с разных сторон.
Я инстинктивно прижался к стене и выхватил из кармана пистолет, направив его на одного из них.
– Берни! Берни! Берни! – завопил Вернер так, что я вздрогнул.
И в тот же миг я почувствовал резкий удар по руке – Вернер выбил у меня пистолет.
– Что ты, Берни! Это же дети! Дети!
Парни со свистом и воплями пробежали мимо нас, они размахивали палками и смеялись. Очевидно, играли в какую-то игру, к которой мы с Вернером не имели ни малейшего отношения. Я поднял с тротуара пистолет и сунул его обратно в карман.
– Что-то нервы стали сдавать…
– У тебя слишком уж быстрая реакция. – Вернер постарался улыбнуться. – Ничего страшного, со мной тоже случается. – Однако во взгляде его читалось иное: он явно за меня беспокоился.
Машина стояла у тротуара. Я сел на заднее сиденье.
– Может, положишь пистолет в «бардачок»? – спросил Вернер.
– Нет! А вдруг мне пострелять захочется! – с излишней резкостью ответил я. Очень уж мне было не по душе, что Вернер нянчится со мной как с маленьким. Впрочем, я к этому уже почти привык и возражал сейчас скорее из упрямства.
Вернер пожал плечами и включил систему отопления – струя горячего воздуха ударила мне в лицо. С минуту мы сидели молча. Меня знобило, однако в машине с каждой секундой становилось все теплее, я постепенно согревался. Огромные серебристые хлопья мокрого снега бились о стекло, стекая на капот прохладными мутными ручейками… Вернер приехал за мной на красном «фольксвагене-гольфе», который взял напрокат – свой собственный новенький «БМВ» он отправил в ремонт. Вернер отъехал не сразу – он хотел для начала убедиться, что поблизости нет подозрительных машин. Потом отжал сцепление, резко набрал скорость, развернулся и помчался по пустынным улицам и переулкам в направлении Йоркштрассе, а оттуда – ко мне домой, в Крейцберг.
Сквозь снеговые облака пробивались первые лучи утренней зари. В этот хмурый и холодный зимний день небо так и не расщедрилось на яркие тона – берлинский рассвет был унылым и блеклым. Казалось, серый каменный город стесняется слишком ярких цветов.
Мое жилище находилось довольно далеко от той части Крейцберга, которую недавно застроили различными увеселительными заведениями, забегаловками и новенькими жилыми корпусами. Свежевыкрашенные двери этих домов всегда на запоре – добропорядочные обыватели пекутся о своей безопасности; зайти сюда может только свой, только хороший знакомый. Мой же дом – Крейцберг, 36 – вплотную примыкает к Стене; здесь, на задворках Западного Берлина, даже полицейские боятся ходить поодиночке – они опасливо озираются по сторонам, осторожно переступая через лежащих прямо на тротуаре пьяниц и кучи нечистот.
Мы проехали мимо обшарпанного дома, приютившего под своей крышей так называемые «предприятия альтернативного бизнеса»: магазинчик, торговавший сломанными велосипедами и рассадой, кооперативный детский сад, галерею феминистского искусства, марксистскую типографию, печатавшую главным образом различные воззвания.
На соседней улице женщина в национальной турецкой одежде что-то писала на стене дома, прыская краской из аэрозольного баллончика.
А на фасаде моего жилища были изображены два ангела, расстреливающие из пулеметов охваченную ужасом толпу, – монументальная фреска под названием «Избиение невинных», которой, увы, суждено было остаться незаконченной: художник, едва раздобыв деньги на краску, скончался от чрезмерной дозы наркотиков.
Желая убедиться, что в моей квартире – попасть ко мне можно было только через задний двор – не засели непрошеные гости, Вернер решил подняться вместе со мной.
– Не волнуйся, Вернер, – пытался я его успокоить, – ребятам из отдела меня здесь ни за что не отыскать. Да и едва ли в команде Фрэнка сыщется храбрец, который решился бы пойти в эту часть города в такое время…
– Осторожность нам не повредит, – перебил Вернер.
Откуда-то доносились звуки индийской музыки… Вернер осторожно открыл дверь и повернул выключатель. Под потолком загорелась тусклая лампочка; и ни люстры, ни абажура. Вернер внимательно осмотрел комнату: обои клочьями свисали со стен; возле окна помещалась кровать – вернее, то, что заменяло мне кровать: грязный матрас и не менее грязная простыня; на стене висел изодранный плакат – свинья в полицейской форме. С тех пор как я поселился в этой квартире, я почти ничего здесь не менял – не хотелось привлекать к себе лишнее внимание. Вот и жил в замызганной убогой комнатушке, с одной на нескольких соседей ванной комнатой и допотопным зловонным туалетом.