Шпионская леска

Но и тут не обошлось без накладок: какой-то дурень, кажется, из гэдээровского МИДа, решил, что надо выразить соболезнование. И вот – от имени правительства и народа ГДР на траурную церемонию послали огромный венок с надписью «Мир, доверие, дружба», выложенной из роз… Полежал этот венок на могилке дня два, а потом кто-то из Штази убрал его. – Ланге громко рассмеялся. – Не вешай нос, Берни, по-моему, все это очень даже забавно!
  
– Да, Ланге, очень даже забавно… – протянул я. – А я-то надеялся, у тебя найдутся для меня хорошие новости… Выходит, Стена все так же непреодолима?
– Выходит, так. И не думай, пожалуйста, что через Венгрию или Чехословакию пробраться легче. Везде одинаково трудно. Когда читаешь статистику – сколько человек было подстрелено при попытке перелезть через Стену, – не забывай, что это данные неполные: сотни человек потихоньку истекли кровью на восточной стороне, и никто на Западе о них так никогда и не узнал…
– Превосходный у вас чай, Герда, – сказал я. Я всегда теряюсь, как к ней лучше обращаться: «Герда» или «миссис Коби»? С одной стороны, она была типичной пожилой немкой – из тех, кто неукоснительно соблюдает все формальности, с другой – она жена Ланге.
– Ты никак собрался вытащить кого-то с Востока, Берни? – спросил Ланге. – Надеюсь, кого-нибудь богатенького?
– У Вернера в Коттбусе [6] есть сводный брат, – солгал я. – Его-то нам и надо вытащить. Увы, он беден как церковная мышь.
Вернер, впервые в жизни услышавший о том, что у него в Коттбусе есть сводный брат, сперва ошалело взглянул на меня, но тотчас же сообразив, в чем дело, включился в игру.
– Я обещал помочь ему, – прозвучало это крайне неубедительно.
Ланге перевел взгляд на Вернера:
– Он может приехать в Восточный Берлин?
– Да, он приедет с сыном, – сымпровизировал Вернер. – Летом намечается фестиваль Свободной немецкой молодежи.
Ланге кивнул.
– Тогда у тебя в запасе куча времени, – заметил Ланге.
– Но надо же уже сейчас что-то придумать, – возразил Вернер, поглядывая на часы. Он поднялся с дивана и направился к выходу. Я прекрасно его понимал. Вернеру хотелось смыться поскорее, пока он окончательно не запутался в этой истории с братом.
– Постараюсь придумать, – задумчиво проговорил Ланге, подавая Вернеру пальто и шляпу. – А ты что, Берни, без пальто пришел?
– Без, – ответил я.
– Вам не холодно? – спросила Герда.
– Я закаленный.
– Оставь его в покое, – сказал Ланге. Он чуть приоткрыл входную дверь, но прежде чем выпустить нас из квартиры, спросил: – А где вторая половина банкноты, Бернард?
Я протянул ему бумажку.
Ланге засунул ее в карман и, улыбнувшись, произнес:
– Половинка все равно тебе ни к чему, не правда ли, Берни?
– Правда, правда, Ланге. Я знал, что ты клюнешь на эту удочку.
– Ты оказался прав, Берни. Только, пожалуйста, не забывай, что я пока что не разучился отличать правду от выдумок… – Он многозначительно посмотрел на нас с Вернером.
– Что ты имеешь в виду?
– Что летом этого года в Берлине не будет никакого фестиваля Свободной немецкой молодежи.
– Наверное, Вернер что-то напутал, – оправдывался я. – Может быть, речь шла о какой-нибудь конференции?
– Конечно, конечно, – засмеялся Ланге. – А может, ЦРУ тоже устраивает этим летом чтото вроде фестиваля? Только не в Восточном, а в Западном Берлине?
– Берлин летом так красив, – улыбнулся я, – что многих сюда тянет.
Захлопнув за нами дверь, Ланге с остервенением загремел засовами, стало быть, от нашего визита у него остались не самые приятные впечатления.
Когда мы спускались по лестнице, Вернер спросил:
– Берни, уж не в твоей ли жене Фионе все дело? Не собираешься ли ты вытащить ее обратно на Запад?
Я промолчал. Раздался щелчок автоматического выключателя. Мы спускались в полной темноте.
Обиженный моим молчанием Вернер проворчал:
– Тебе, наверное, кажется, я лезу не в свои дела, но ведь сто марок, что ты дал Ланге, – они мои…
– Я же сказал… – улыбнулся я. – Надо помочь твоему сводному брату. А разве не так?
 
Глава 4
 
Одни люди владельцами отелей рождаются, другие прилагают огромные услия, чтобы таковыми стать. Вернер Фолькман относился к тем редким счастливцам, которым отели неожиданно сваливаются на голову. Трудно представить себе человека, менее подходящего на роль хозяина отеля, чем мой старый добрый друг Вернер Фолькман. Но Вернер был искренне привязан к тетушке Лизл, взявшей его на воспитание после смерти родителей, и поэтому, когда тетушка состарилась и стала часто болеть, он принял на себя управление ее отелем.
Заведение тетушки Лизл никак нельзя было назвать роскошным, зато располагалось оно в самом центре. Вернее, центром города этот район стал лишь в послевоенное время, прежде это была западная окраина, фешенебельная, но все же окраина. Здесь в свое время и приобрела себе дом семья Лизл. Но 1945 год провел по самому сердцу города новую границу, поделив его между русскими и союзниками. Нойер Вестен – так назывался этот район – оказался в самом центре «капиталистического» Берлина.
Вступив в права хозяина отеля, Вернер произвел некоторые изменения в его интерьере. Но он был человеком деликатным и не хотел огорчать тетушку Лизл, которая, несмотря на свой преклонный возраст, вникала в мельчайшие подробности, во все детали… В итоге ремонт получился, мягко говоря, косметический: отель в основном сохранил черты, присущие ему и пятьдесят лет назад.
Когда мы вышли от Ланге, Вернер уговорил меня поехать к нему в отель. Я не возражал, действительно, чего ради терпеть грязь и вонь Крейцберга, когда Фрэнк Харрингтон только что продемонстрировал, что скрываться от него бессмысленно.
Прежде чем отправиться спать, Вернер предложил выпить по стаканчику. Мы прошли через гостиничный бар, отремонтированный совсем недавно, в небольшое служебное помещение. Вернер налил мне большой стакан шотландского виски, чуть разбавив его содовой. Сам же он предпочитал иные пропорции: содовую воду с чисто символической дозой «Ундерберга». Я осмотрелся: в этой комнатке Вернер поменял практически все, собрав здесь свои реликвии. На стене висела огромная, вся побитая молью львиная голова с широко раскрытой пастью. Возле нее – старинные часы, с незатейливым буколическим сюжетом, нарисованным на циферблате. Часы громко тикали, отставая минут на восемь в сутки, но Вернер очень дорожил ими – это была единственная вещь, оставшаяся от его родителей. С потолка свисала собранная самим Вернером модель некоего воздушного корабля. У этой причудливой машины имелось двенадцать двигателей, и если бы кому-нибудь пришло в голову из любопытства приоткрыть их крошечные капоты, взору его предстали бы совсем уже микроскопические детальки – Вернер был настоящим мастером… Помню, целую неделю он почти не выходил из дому, сидя в своей импровизированной мастерской, при этом он ужасно волновался – а вдруг не получилось? Впрочем, все его опасения оказались напрасными.
Едва мы успели перекинуться несколькими фразами о «старом разбойнике Ланге», как в комнату вошла Ингрид Винтер.
– Берни останется у нас, – сообщил Вернер. Однако в голосе его не чувствовалось радости. Что поделаешь – таков был Вернер.
– Очень хорошо, – отозвалась Ингрид.
Внешне Ингрид походила на застенчивую, закомплексованную старую деву – я нисколько не сомневался в том, что она сознательно играла эту роль. Ингрид не красила седеющие волосы, носила скромные шерстяные платья. Но, узнав эту женщину поближе, я понял, что внешность ее обманчива: она была человеком огромной силы воли. Что, видимо, в ней и привлекло Вернера.
  
– Та женщина снова приходила, – недовольным голосом сказала Ингрид, глядя на Вернера. В ее тоне звучало осуждение.
– Герцогиня?
– Эта англичанка. Ты что-то говорил мне о ней.
– И что же ей было нужно? – спросил Вернер.