Корона лжи (ЛП)

Я осмотрела разбросанную по комнате работу и вздохнула. Я занималась этим несколько часов. У меня болело плечо. Голова пульсировала, а глаза горели.
Пора было сделать перерыв.
Когда Разай вернулся, он позвал:
— Где ты?
— Я здесь!
Он последовал за моим голосом в спальню, бросив взгляд на поднос и салфетки, которые я положила на кровать.
— Это лучшее, что я смогла придумать, — объяснила я. — В остальных комнатах все заставлено, и я не верю, что ты ничего не испортишь. Садись.
  
Он последовал моей команде и устроился на пледе, скрестив ноги. Я открыла две бутылки пива и протянула ему одну.
Когда мне стало с ним так комфортно? Всего неделю назад я шипела и плевалась в его присутствии, а теперь приглашаю его съесть пиццу вместе на моей кровати.
— Так почему ты считаешь, что в этом замешан Клэйв? Убеди меня, — бросил он, отправляя пиццу в рот.
— Я же сказала, что не скажу.
— Кастиль потребует более подробного ответа, — признал он.
— Кастиль может отметить это в контракте, в котором не было сказано, что я обязана раскрывать информацию.
Разай поднял руки.
— Я дам ему знать. Твои приемные родители научили тебя порочным навыкам ведения переговоров?
— Нет, — машинально ответила я. Пицца была восхитительной. Надо будет запомнить это место на будущее. — Меня научила моя мама.
Моя рука замерла, пицца готова была отправиться в рот. Неужели я только что это сказала?
Разай, словно ищейка, ухватился за крупицу личной информации.
— Разве ты не сирота?
Поздно.
— Да. Но это не значит, что в какой-то момент моей жизни не было мамы. Я жила с ней. — вот. Я же никого не скомпрометировала, верно?
— Что случилось?
— Я точно не знаю, — ответила я, чувствуя себя неловко и смущенно. То, как Разай наблюдал за мной, терпеливо выжидая, словно запоминал каждое слово, было немного не по себе. Мне не нравилось быть под микроскопом, и все же часть меня хотела сказать ему об этом.
Кроме того, уклонение от этого разговора может еще больше разжечь его интерес. Поэтому я добавила:
— Она содержала меня до десяти лет, что ты прочитал уже в моих документах. А потом она решила, что с нее хватит. Однажды ночью я легла спать в ее маленьком дерьмовом домике. А, когда проснулась, то обнаружила, что лежу в переулке возле Таймс-сквер, а в кармане у меня нет ничего, кроме записки. Она сказала мне, что ушла и что кто-то, возможно, скоро найдет меня.
— Она еще жива?
— Я живу своей жизнью, как и она. Так проще. И более вероятно.
— Какая же она дура. — он откусил кусочек пиццы.
— Лучше и не скажешь. — я часто думала о том, как мама вытащила меня с территории демонов через Врата на территорию ангелов. Отец никогда не давал никаких объяснений, а я никогда не настаивала на этом. Мама, как правило, была больной темой для нас обоих.
— Итак, что ты сделала? Куда ты пошла?
Я жевала, пытаясь подобрать правильные слова.
— Город был добрее ко мне, чем другие. Я провела всего одну ночь в одиночестве, прежде чем кто-то заметил меня и забрал в приемную семью. Я никогда не забуду то утро. Липкий летний зной. Небо было ослепительно голубым. Я собиралась попросить денег или еды, как ко мне подошел мужчина и спросил, где мои родители. Остальное уже история.
— Ты хорошо перенесла эту боль, — заметил он.
Я откинулась на подушку, оценивая его.
— Что ты имеешь в виду? Думал, что я буду грустить и прятаться в углу?
— Нет, я имею в виду, что ты хорошо с этим справилась. Это, должно быть, причинило тебе боль.
— Конечно, так и есть. — я не могла рассказать обо всем, что было в той записке, и о том, почему маме пришлось от меня отказаться. Причины имели смысл. Вроде того. И все это было связано с моей полуангельской кровью.
В памяти всплыло смутное лицо моей матери. Я точно не помню, как она выглядела. От нее пахло солнцем и дорогими духами. И землей, поскольку она всегда убегала в теплицу. Она обнимала меня лучше всех и всегда целовала в макушку, прежде чем я засыпала.
Давненько я не вспоминала о ней.
Разай прервал мои мысли.
— Принятие боли — признак настоящего воина. Жизнь слишком полна страданий, чтобы притворяться, что они нас не касаются. Это только для детей. И идиотов.
— Погоди… это был комплимент?
Он усмехнулся:
— Не-а. Я бы никогда не стал тратить энергию на комплименты, если бы это не выставляло меня в хорошем свете. Например, вау, Грэй, я так рад, что ты новый детектив в этом деле. Ты находчивая, смелая и удивительно умная в своем прикрытии. Когда я выбирал тебя, то знал, что ты хорошо справишься. У меня прекрасный вкус, не так ли?
— Складно, — протянула я.
— Но ты улыбнулась! Я видел!
— Это была судорога, которая временно приподняла одну сторону моего рта. Не смеши меня. — холодный край бутылки не дал моим губам снова предать меня. Я проглотила гораздо больше пива, чем хотела.
— Это не ложь. У меня отличный вкус.
Я отставила пиво, давая себе повод отвернуться от него и отдышаться.
— По крайней мере, в пицце и пиве. Бетти — это совсем другая история.
— Обидишь мою жену, и я приду за тобой. Осторожно, Уайлдер.
— Ты каждый раз называешь меня по-разному, — внезапно сказала я, снова повернувшись к нему лицом. — Детектив. Грэй. Валенс. А теперь — Уайлдер. Я считала Азру смешной, когда она называла меня Голубкой, но к этому я уже привыкла.
Он пожал плечами.
— У тебя много имен. Мне нравится использовать их все. Так веселее.
— Имена не должны быть веселыми или захватывающими, — возразила я. — Это просто имена.
— Ну, ты называешь меня Разаем и засранцем, так что ты не совсем идеальный авторитет, не так ли?
— Хочешь добавить к этому списку еще и «умник»? — предложила я.
Его глаза засияли.
— Видишь? Ты уже начинаешь понимать, что к чему.
Я скривилась.
— Итак, я все сказала. Что насчет тебя?
Он усмехнулся.
— Полагаю, справедливость есть справедливость. Я — открытая книга, мисс Изра Валенс! Спрашивай меня о чем угодно.
— Ну, я рассказала о своей семье. Что в твоем прошлом и в твоей боли превратило тебя в ту угрозу, которой ты являешься?
Он чокнулся своей бутылкой с моей.
— У меня натянутые отношения с моей семьей. На самом деле их не существует, — легко ответил он.
— Ты что, измазал их спальни слизью? — пошутила я.
— Нет. Как бы это сказать попроще? Ходили слухи, что мне предстоит возглавить семейную компанию, несмотря на то, что я ясно дал понять, что мне это не нужно. Несколько завистливых кузенов обвинили меня в попытке государственного переворота, настроили против меня всех моих кровных родственников и отправили в ссылку. Это было… — он постучал пальцем по воздуху, тихо считая про себя. — Почти шестнадцать лет назад.
— Вот придурки, — сказала я в знак сочувствия.
Он поднял свою бутылку, словно я сказала тост, и сделал глоток.
— Несомненно.
— И ты ни с кем из них не разговаривал?
Он издал неопределенный звук.
— Не лично. Они прислали мне различные юридические бумаги, но это не считается семейным времяпровождением. — он сложил пустую коробку из-под пиццы и бросил ее на пол. — Интересно, они все еще меня боятся?
— Боятся? — спросила я.
Он потянулся и прислонился к изголовью кровати.
— Я самый сильный в роду. Этого достаточно, чтобы напугать всех, особенно старых членов семьи.
— Понимаешь, мне кажется, что это должно быть шуткой, но ты, похоже, не шутишь. У тебя нет семьи, но ты самый могущественный? Это не совсем логично, Разай.
Он сложил руки за голову.
— Правда редко имеет смысл для тех, кто не видит полной картины.
Я обдумывала его слова.
  
— Все, что я знаю, это то, что ты все время сдерживаешься. Если ты самый могущественный в своей семье архангелов…
— А моя семья весьма впечатляющая, — вмешался он.
— …Значит, твои «врожденные способности к оружию и бою» гораздо, гораздо глубже, чем ты думаешь.