Ювелиръ. 1809. Поместье (СИ)

Он подался вперед, переходя на судорожный шепот.
— Сделайте мне точно такую же. Реплику. Точь-в-точь, до мельчайшей зазубрины. Чтобы я мог просто держать ее в руках и знать, что частица семьи всё еще со мной. Я копил… долго копил. Заплачу любую сумму, какую назовете. Только вы можете это исполнить. Только в вашей памяти остался ее истинный облик.
Он замолчал, затаив дыхание.
  
 Глава 13 
Март по-хозяйски сносил обветшалые зимние декорации. С крыш «Саламандры», звеня разбитым хрусталем, срывались ледяные кинжалы, а сугробы во дворе, почернев, оседали в вязкую, чавкающую под сапогами кашу. Воздух бил в ноздри наглой, бодрящей свежестью, что присуща ранней весне.
Посреди двора грузно темнела крытая повозка, запряженная парой мощных битюгов. Лоснящиеся от усердной чистки бока коней подрагивали, выбрасывая в холодный воздух клубы пара. Никакого лоска светских выездов — сугубо утилитарный аппарат, готовый месить мартовскую грязь.
На крыльце появилась Варвара Павловна. Никаких шелков и кружев, только строгий дорожный костюм из плотного темно-синего сукна да выглядывающие из-под подола носки крепких сапожек на толстой подошве. Волосы туго стянуты на затылке, взгляд — острый, по-купечески цепкий.
Стоило ей занести ногу на подножку, где уже ерзала в нетерпении Катенька, как из дверей мастерской пулей вылетел Прошка. Мастера, с головой ушедшие в какой-то новый заказ, выставили мальчишку вон, чтобы не путался под ногами, а Григорий Пантелеич забаррикадировался в кабинете. Изнывая от собственной ненужности, пацан кинулся к Варваре.
— Варвара Павловна! — выпалил он, едва переведя дух. — Возьмите с собой! Я сгожусь! Бумаги носить, али еще чего…
Варвара смерила его оценивающим взглядом. Худой, взъерошенный, но в глазах горит та самая жажда деятельности, которую так ценил Саламандра. Раз уж сам Григорий Пантелеич держит его при себе, стоит присмотреться. Да и в мужских делах, куда она сегодня планировала вторгнуться, наличие «адъютанта», пусть и такого мелкого, добавляет веса.
— Сгодишься? — она иронично приподняла бровь. — Считать-то хоть умеешь?
— До десяти! — с гордостью отрапортовал Прошка.
— Негусто, — усмехнулась Варвара. — Ладно, полезай. Назначаю адъютантом. Держи инвентарь.
Она сунула ему тубус с чертежами и грифельную доску. Просиявший Прошка шмыгнул в повозку. У ворот процессию провожал Ефимыч. Скрестив на груди могучие руки, он неодобрительно качал головой, глядя на Катеньку.
— Варвара Павловна, помилосердствуйте, куда ж с дитем по такой хляби, да на развалины? — пробасил он. — Не женское дело по стройкам шастать.
Уже устроившись на сиденье, Варвара обернулась через плечо:
— Ничего, Ефимыч, пусть привыкает. Будущая хозяйка обязана знать, откуда ее капиталы растут. Трогай!
Повозка, скрипнув, качнулась и тяжело покатила вперед. Кучером был Лука, назначенный в провожатые Ефимычем.
Выбравшись на набережную, экипаж окунулся в городской шум: крики извозчиков, грохот колес по брусчатке, перезвон колоколов. Пока Катенька, прилипнув к стеклу, восторженно провожала взглядом прохожих, Прошка решил соответствовать моменту. Вспомнив, как Григорий Пантелеич, нахмурившись, чертит на бумаге непонятные, но явно гениальные схемы, он принялся копировать наставника.
Напустив на себя вид чрезвычайной важности — Варваре пришлось прикусить губу, чтобы не рассмеяться, — мальчишка водрузил на костлявые колени грифельную доску. Нахмуренные белесые брови, высунутый от усердия кончик языка: работа предстояла серьезная. Грифель скрипел, рождая на темном поле хаос линий. Проплывающий мимо дом с колоннами тут же превращался в кривой квадрат, перечеркнутый палочками, а проезжающая карета мутировала в загогулину на колесиках, подозрительно напоминающую жирную гусеницу. Рядом возникла фигура лошади, которую при желании можно было принять за истощенную собаку. Все это щедро удобрялось загадочными точками и закорючками — для пущей секретности.
Катеньке быстро наскучило однообразие фасадов. Перегнувшись через сиденье, она некоторое время молча, с пугающей детской серьезностью изучала творчество соседа.
— Ты чего делаешь? — наконец спросила она, ткнув пальчиком в «лошадь».
— Заметки, — солидно, не отрываясь от процесса, буркнул Прошка. Он как раз пытался зафиксировать пролетевшего голубя, выходившего похожим на летучую мышь-монстра. — Дела фиксирую. Важные. Чтоб не забыть.
В голосе сквозило столько напускной деловитости, что Катенька не выдержала. Прыснула звонко:
— Да ты же писать не умеешь! Это не дела, а каракули! Мама мне уже буквы показывала, я знаю!
Прошка вспыхнул до корней волос. Его, только что приобщившегося к тайнам большого дела, публично разжаловали в неучи. Рывком отвернувшись, он прикрыл доску рукой.
— Ничего ты не смыслишь! — обиженно огрызнулся он. — Я не буквами пишу! Это по-нашему, по-мастеровому! Тайнопись! Чтоб вороги не пронюхали! Тебе, барышне, такое не понять.
— Так уж и тайнопись? — Катенька развеселилась еще больше. — А ну, растолкуй мне эту свою собаку!
— Это не собака, а боевой конь! Означает, что мы движемся стремительно!
— А гусеница?
— Карета это! Знак того, что миссия у нас важная, государственная!
Спор разгорался, переходя в активную фазу с тыканьем пальцами и громким шепотом, грозящим нарушить покой начальства. Прошка отчаянно защищал свою криптографию, а Катенька с беспощадно крушила его оборону.
Варвара, до этого наблюдавшая за сценой в отражении оконного стекла, повернулась к детям. В глазах ни капли строгости — только теплая, чуть печальная усмешка.
— Не шумите, — произнесла она спокойно. — Прохор, Катерина права. Грамоте ты не обучен. Пока. Зато память у тебя цепкая. А ну-ка, доложи: почем нынче на рынке пуд ржаной муки?
Прошка насупился, мгновенно переключая мозги в рабочий режим. Тут он плавал как рыба в воде.
— Гривенник, коли у бабы с воза брать. А у купца в лавке — и все полторы заломят, — отчеканил он.
— Верно. А связка баранок?
— Пятак. Если черствые — за три копейки сторговать можно.
— Молодец, — кивнула Варвара. — Вот это и есть твоя арифметика. Жизненная. Сегодня увидишь, как взрослые мужики деньгой ворочают. Смотри в оба и мотай на ус, Прохор. В нашем деле не цифра в тетради, а цена в голове — всему царица.
Она отвернулась к окну. Глянув на свою дощечку, Прошка стер каракули рукавом. Сегодня его ждал настоящий урок.
Колеса заскрипели и замерли у мрачного, приземистого строения на берегу Крюкова канала. Бывшая суконная мануфактура купца Рябушкина выглядела умирающим зверем: позеленевшие от вечной сырости кирпичные бока пошли глубокими трещинами, а арочные окна, забитые досками, таращились на мир черными, слепыми провалами.
На крыльце уже пританцовывал от холода и нетерпения приказчик — вертлявый мужичок в съехавшей набекрень лисьей шапке. Завидев гостей, он согнулся в три погибели, едва не касаясь носом грязных ступеней.
— Варвара Павловна! Матушка! — зачастил он, семеня навстречу. — Какая честь! Владения наши хоть и скромны, зато место — золото! Канал под боком, самый центр!
Скинув теплую шаль на руки Луке, Варвара прошла мимо, не удостоив болтуна ответом. Взгляд опытного прораба сканировал пространство, мгновенно выхватывая язвы запустения.
— Стены плачут, — констатировала она, проведя перчаткой по влажной кладке.
  
— Помилуйте, сударыня! — засуетился приказчик, заламывая руки. — Так ведь весна-с! Распутица! Летом здесь сухо, как в песках Астрахани!
Пропустив ответ мимо ушей, Варвара кивнула на потолок:
— Лука, проверь несущие.
Молчаливый юркий парень подошел к потемневшей от времени балке. Прищурившись, он без разбега подпрыгнул, повисая на дереве всем своим весом и поджав ноги. Для подгнившей древесины это было тяжелым испытанием. Перекрытие отозвалось угрожающим треском, и на лисью шапку приказчика щедрым дождем посыпалась труха.