Ювелиръ. 1809. Поместье (СИ)

Мысли сцепились в тугую цепь. Тепло? Самый очевидный, биологический отклик. В памяти всплыл копеечный сувенир из будущего, стоявший на столе у чьей-то секретарши: пластиковый цветок, лениво раскрывающий лепестки от жара чашки с кофе. Биметаллическая пластина — примитив, уровень балаганного фокуса. Можно повторить это в золоте и платине: подносишь пламя, и бутон распускается. Эффектно? Пожалуй. И где здесь душа?
  
А что, если свет? В игру вступает химия — светочувствительные соли серебра. Я вспомнил старый, выцветший снимок родителей. Солнце, когда-то подарившее этот кадр, со временем его же и уничтожило, превратив дорогие лица в призрачную дымку. На этом принципе можно создать «живого» хамелеона: узор, темнеющий на солнце и бледнеющий в тени. Изделие, меняющее облик в зависимости от времени суток. Любопытно, но слишком пассивно. Это реакция, а не поступок. Масштаб не тот.
Я мерил кабинет шагами, до белизны в костяшках сжимая набалдашник трости. Саламандра под ладонью казалась теплой. Нужно, чтобы вещь существовала автономно. Вспомнились «погодные домики»: фрау выходит к дождю, герр — к солнцу. Можно исполнить это изящнее — крошечный ангел, укрывающийся под золотым сводом перед грозой. Диалог с природой, почти мистика. И всё же мимо. Вещь будет говорить с небом, а мне нужно, чтобы она проняла поэта.
Я тяжело сел в кресло. Ловушка профессиональной деформации: я продолжал мыслить категориями «хитроумных механизмов», в то время как требовалось мышление создателя жизни.
Звук. А что, если душа — это голос? Мне семь лет, я сижу за расстроенным пианино, робко вжимая клавишу в войлок. Внезапно из угла комнаты доносится призрачный ответ — это старая отцовская гитара, чья струна начала вибрировать в унисон. Резонанс. Две физически не связанные вещи ведут диалог на невидимом языке.
Можно сконструировать предмет, откликающийся на конкретную ноту. Представим сцену: я подношу к нему камертон, один удар — и вещь, узнав «свой» звук, пробуждается. Крылья бабочки трепещут, лепестки дрожат. Красиво? Безусловно. Душа — это всегда каприз, непредсказуемость. Но идея в целом неплохая.
На губах сама собой появилась жесткая усмешка. Кажется, решение найдено.
Окружающий мир перестал существовать. Авторучка носилась по бумаге, вычерчивая схемы, векторы и расчеты. Я не собирался спорить с ним о словах. Мы сравним наши инструменты в деле и посмотрим, чье искусство окажется более весомым.
В работе пролетел час, за ним другой. Из транса меня вывел лишь осторожный, едва слышный стук в дверь.
— Войдите! — рявкнул я, едва сдерживая раздражение от того, что поток мыслей был прерван на самом интересном месте.
В дверях застыл Прошка, выглядящий так, будто ожидал порки.
— Там это… — пролепетал он, косясь на мои наброски. — Господин какой-то. Утверждает, к полудню назначено.
Взгляд на часы подтвердил худшее: время вышло. Совсем забыл. Дядя Оболенского. Досада захлестнула меня — идея была почти оформлена, почти осязаема.
— Проси, — вздохнул я, откладывая перо. — И организуй нам чаю, Проша. Покрепче.
Стоило двери закрыться за мальчишкой, как контуры грядущего шедевра в моем воображении начали стремительно таять. Обида на прерванный творческий акт быстро уступила место любопытству. Старик. Дядя Оболенского. Появление этого осколка прошлого спустя столько времени не сулило ничего, кроме лишних хлопот.
Спустя минуту в кабинет вошел посетитель. Он замер у порога, не решаясь пересечь невидимую границу, и почтительно склонил голову. Я встал и вышел из-за стола, изучая его с профессиональным прищуром оценщика: время и, судя по всему, финансовые вливания сотворили с этим человеком маленькое чудо. От безнадежной, костлявой нищеты, сквозившей в каждом его жесте, не осталось и следа. Сюртук, хоть и старомодный, был пошит из добротного сукна, а в руках гость сжимал вполне приличный цилиндр.
— Мастер Григорий, — произнес он. — Благодарю, что не отказали в приеме.
— Проходите, сударь, располагайтесь, — я указал на кресло, перехватив трость поудобнее. — Рад видеть вас в добром здравии. Судя по всему, дела пошли в гору.
Он проследовал к креслу, но садиться не спешил, озираясь по сторонам с нескрываемым изумлением.
— Вырос ты, парень, — пробормотал он с какой-то неуместной отеческой теплотой. — Окреп, заматерел. А ведь я помню тебя совсем другим. Забитым, худющим от голода, со страхом в глазах.
Я сел в свое кресло. Старик тоже уместился напротив. Я хранил молчание. Память старика буксовала на том самом дне, который стал для меня точкой входа в этот век.
— Помню, как сейчас, — продолжал он, глядя куда-то сквозь меня, в пустоту. — Принесла меня нелегкая в ту щель к твоему дядюшке. С фибулой прабабки… Последнее, что от рода оставалось. А вид у вещицы был, прямо скажем, непотребный.
Прошка бесшумно внес поднос с чаем. Старик проводил его взглядом и коротко кивнул.
— Племянник мой, князь, — гость криво усмехнулся, — человек с причудами. Брезгливо так на нее посмотрел, поморщился. «Приведи свою рухлядь в порядок, дядя, фамильная вещь, а выглядит как мусор». Выдал три рубля на починку, да еще сострил вслед, мол, проверю утром, не пропил ли. Вот я и метался по городу. Да только на Невском с такой мелочью возиться брезговали. Один высмеял, другой за порог выставил. От полного отчаяния я и забрел к твоему Поликарпову.
Он сделал глоток, прикрыв глаза.
— Оставил я ее, а сердце — камнем вниз. А утром племянник тенью стоит, и вы оба. И в руках у князя моя фибула, да только… иная. Живая. Словно ее только что из горна самого Творца достали. Я тогда и слова вымолвить не мог. А ты забился в угол, молчал как рыба. Но я-то понял сразу, чьих это рук дело.
Чашка со стуком опустилась на блюдце.
Он замялся, подбирая слова.
— После того, как племянник мой вас… выкупил, дела мои пошли в гору. Он, в благодарность за то, что я ему такое сокровище указал, помог мне с долгами, выхлопотал небольшую должность в Коллегии. Не ахти что, но на хлеб с маслом хватает. Живу тихо, в дела не лезу. А ведь в нашу первую встречу я был не богаче самого Поликарпова…
Сентиментальная часть аудиенции, кажется, подошла к концу.
— Вы ведь здесь не ради воспоминаний о прошлом, верно? — мягко заметил я, поглаживая набалдашник трости. — К чему это предисловие?
Старик выпрямился, и его лицо мгновенно осунулось. Сквозь лоск добротного сюртука проступила старая боль.
— Беда у меня, Григорий Пантелеич. И единственный человек, способный ее разрешить — это вы. Проблема всё в той же фибуле.
Он нахмурился, не понимая о чем толкует старик.
— После той истории племянник, князь Оболенский, оставил вещицу у себя. «В уплату за долги», — шутил он, но я не роптал, ведь по сути я был вам обязан жизнью. Он носил ее не снимая, хвастался на каждом углу, называл «первым росчерком Саламандры». Она стала его личным амулетом.
Старик судорожно сглотнул, голос его дал трещину.
— Месяц назад на приеме был гость. Старый коллекционер, князь Юсупов. Человек тяжелый, с дурной славой. Про таких говорят: если ему вещь в душу запала, он ее вырвет вместе с душой владельца.
Я внутренне подобрался. Фамилия Юсупова в Петербурге была синонимом хищнической алчности.
— Юсупов вцепился в фибулу взглядом. Долго вертел, цокал языком. А потом… он просто объявил племяннику, что отныне эта безделушка принадлежит ему. В счет какого-то замшелого карточного долга, о котором Оболенский и думать забыл. Племянник пытался возражать, но против Юсупова он — камыш против бури. Испугался. И отдал.
  
Старик сгорбился, уставившись в столешницу.
— Узнав об этом, я чуть рассудка не лишился. Это ведь прабабкина память… единственная нить с прошлым. Племянник лишь руками разводит, бормочет что-то про «обстоятельства». А к Юсупову соваться — верная смерть, он меня и на порог не пустит.
Он поднял на меня глаза, на лице сплошное отчаяние, граничащее с безумием.
— И вот я здесь, Григорий Пантелеич. Как у последней черты. Я понимаю, что вернуть ее — это за пределами возможного. Я прошу о другом.