Касание пустоты

В целом, в теории с новым полем или излучением логика была. Космос совершенно не изучен, песочница Солнечной системы не в счет. Насколько вакуум вакуумный и каких новых сюрпризов от него можно ждать – пока еще большой вопрос. Предположение, что бактерии или вирусы выжили в космосе и смогли проникнуть внутрь корабля, всегда казалось мне шатким. А вот поле или излучение проникнуть вполне могло. Только что же это было за воздействие, способное спровоцировать такие изменения в живом организме?
К жилым корпусам мы возвращались втроем: я, Райли и Лео.
– Первый раз жалею, что лингвист, – посетовала она, пока мы неспешно шли по дорожке, вдыхая осенний, уже слегка пропитанный морозцем воздух.
– Почему? – недоуменно обернулся к ней Райли.
– Потому что не могу принять участие в ваших экспериментах.
Райли пожал плечами.
– Можешь, приходи и участвуй.
– Зачем? – Я придержал его за плечо, дав Лео нас обогнать и надеясь, что она не услышит. – Зачем ей смотреть, как мы экспериментируем? Мало ли что может случиться в процессе…
– Вы же общаетесь, Алексей, – искренне удивился моему вопросу Райли. – Она лучше других знает тебя и твои реакции. И быстрее мониторов или Виктора скажет, если что-то будет не так. Кроме того, это интересно. Я уверен, что вся банда хочет присутствовать, но у нас нет таких помещений, чтобы безопасно всех собрать. Поэтому подумаем над трансляциями.
– Еще в соцсети прямой эфир дайте, – обалдел я.
– Не можем, – сокрушенно развел руками Райли, – все-таки научная тайна, секретность.
Я фыркнул и ускорил шаг, чтобы нагнать Лео.
На следующий день машины с новым оборудованием приехали уже к нам. Пока собирали лабораторию, я старался восстановить форму: бегал по парку, занимался в тренажерке, даже почти бросил курить.
А еще я позорно боялся, только об этом никто не должен был знать. Если мы хотим куда-то сдвинуться с мертвой точки, подопытные мыши нам необходимы. И жертвы среди них наверняка будут, как же без этого. И, видимо, моя будет первой, но поменяться ролями мне было не с кем. Это ведь только кажется, что выбор есть всегда. Но какой выбор был у меня сейчас или тогда, когда мы сидели в конференц-зале? Отказаться? И приведет это исключительно к тому, что мы пожизненно останемся в резервации на психотропах. Хотя не исключено, что я переоцениваю свою значимость и прекрасные научные экспедиции со всем справятся и без меня. Но если это так, то почему до сих пор не справились?
У нас вошло в традицию по вечерам после ужина пить чай в гостиной лабораторного корпуса. Мы садились в уютные зеленые кресла вокруг круглого столика в самом дальнем углу, подальше от игровой зоны, особенно шумной по вечерам. Расставляли чашки, и можно было вести неспешную беседу. Костяком нашей компании оставались я, Лео, Райли и Виктор, но периодически к нам подсаживался и кто-то еще.
– Интересно, – задумчиво протянула Лео в последний перед началом экспериментов вечер. – Вот оглядываемся назад, всех великих ученых с их открытиями можно пересчитать. И сразу понятно: вот эти – список – великие. А как они себя ощущали, когда делали эти открытия? Тоже знали, что вот оно, великое, вошло в их жизнь?
– Вряд ли.
Я попытался себе представить, как пивовар Прескотт Джоуль проснулся с утра, обнял жену, хорошо позавтракал, вышел из дома, потянулся, посмотрел на небо и изрек: «Пойду-ка открою закон сохранения энергии. Пора, товарищи!»
– Может, и не будет у нас никаких открытий, – отозвался Виктор.
– Нет, так не получится. Загадочное явление уже есть, объяснять его так или иначе придется. А когда объясняешь загадку – формулируешь открытие, – Райли многозначительно задрал нос. – Так что нам осталось только выбрать, кто из нас станет великим.
– Посмертно, – тихо сказал я.
– Посмертно, – уверенно поддержал Райли. – Потому что при жизни великость открытия мы вряд ли осознаем, только потомки и смогут оценить всю мощь наших умов.
– Не ту профессию я выбрала, – взгрустнула Лео. – В нашей реальности великие – одни физики.
– Это еще почему? – возмутился я. – Гельмгольц и Майер были врачами.
– Значит, у нас с Акихиро огромные возможности, – обрадовался Виктор. – Надо правильно донести потомкам, как оценивать мощь.
Лаборатория состояла из двух комнат, разделенных стеной с ударопрочной металлической дверью. В основное помещение, похоже, стащили все приборы, какие только удалось найти в институте. На консолях вдоль стен и под потолком в совершенно неожиданных местах были развешаны различные фотодатчики и лазерные излучатели. По покрытому крупной плиткой полу змеились провода, местами уложенные в коробы, а местами просто скрепленные пластиковыми стяжками. Все оставшееся пространство стен было занято приборами, часть которых я даже не смог определить. Из знакомого здесь были осциллографы, частично подключенные непосредственно к датчикам, а частично – к ящикам непонятного вида, несколько анализаторов спектра электромагнитных и звуковых волн, излучатели высокочастотных колебаний. Зачем-то – рефрактометры и спектрометры. Где у меня собирались искать спектры, я решительно не понимал.
Данные со всей аппаратуры сбрасывались на центральный компьютер, расположенный во второй комнате. К нему были подключены мониторы, на которые выводились таблицы, графики и какие-то трехмерные визуализации. Напротив двери стоял небольшой диван, рядом с ним ютился круглый журнальный столик.
С лабораторией я познакомился вечером, а уже на следующее утро меня вызвали на инструктаж.
– Мы поставим на тебя датчики. Будем измерять температуру, сердцебиение, давление, насыщенность крови кислородом, нейронную активность, – сообщил Виктор. – При появлении признаков начала распада постараемся максимально оттянуть момент ввода препаратов. Определенный риск в этом есть. Но ты постараешься сам справиться, верно?
– Верно, – кивнул я.
Интересно, датчики увидят, как у меня трясутся поджилки? Пальцы на руках были ледяные, и я схватился за спасительную горячую чашку чая, которую мне сунула Лео. Смотрела она сочувственно, так что, видимо, мое состояние не осталось незамеченным. Надо срочно взять себя в руки, пока мы все тут не расплакались и не разошлись.
– Ты должен будешь попытаться повторить то, что сделал при заезде китайской лаборатории. Что ты, кстати, делал, давай еще раз обсудим. – Райли сидел с диктофоном, рядом с ним стояла камера для записи видео.
– Я пытался услышать и увидеть, что происходит за стеной. Поставьте какую-нибудь преграду и запустите за ней «Поймай меня, если сможешь». Лучше первый, не ремейки. Загляну посмотреть.
– Ты слышал, как мы с тобой говорили в тот раз?
– Да, слышал.
– Тогда делаем так. Ты сходишь за экран, но будешь следить за тем, что мы говорим. Если говорим, что надо возвращаться, возвращаешься. Мы тянем до последнего и вводим лекарства. Ясно?
– Ясно.
Райли отошел к мониторам. Я держался за спасительную чашку, отвернувшись к окну, чтобы никто не увидел моего лица.
– Я не дам им тебя убить, – уверенно пообещала Лео. – Все будет хорошо.
Все будет хорошо. Да.
– Мы готовы, – Райли кивнул на дверь в лабораторию. – Иди, мышка, сыр ждет.
Светильники в лаборатории были приглушены, излучая неяркий рассеянный свет. Все мониторы выводились наружу, туда, где оставался Эванс с командой, а внутри были лишь приборы. Среди них я разглядел портативный лидар, похожий на тот, что использовался на космофлоте. Вчера он мне на глаза не попался. Но сегодня я почему-то отнесся к лидару с нежностью, положил руку на шероховатую поверхность. Надо бы ему имя какое-то дать.
Посреди помещения соорудили пластиковый непрозрачный экран. Я встал в нескольких метрах перед ним. Глубоко вздохнул. Мне очень надо посмотреть, что там, с другой стороны. Очень! Ведь рано или поздно это поможет нам вернуться к нормальной жизни. Я потянулся. Экран становился ближе, еще, еще. Я коснулся его, я проникал внутрь, в каждую пору пластика, я охватывал его собой, поглощал. А потом увидел стоящего за экраном резинового зайца. Кажется, у меня в детстве была похожая игрушка. Я замер. Потом подался чуть вперед и коснулся его.