Сомнительные (СИ)

— Спасибо, Миш, — выдохнула она, и впервые за этот день её улыбка получилась не идеально выверенной, а почти настоящей, уставшей. — Наверное, мне просто нужно было, чтобы кто-то это заметил.
— Я всегда замечаю. Просто редко говорю. Послезавтра — спина. Придёшь — расскажешь, не утонул ли твой спасательный круг, — он легко, почти невесомо похлопал её по плечу, и в этом прикосновении читалась не только поддержка, но и что-то ещё, едва уловимое, что заставило её сердце на мгновение замедлиться. Это было уже не просто братское участие.
  
***
Решение было принято. Её привело к нему не отчаяние, а холодная, выстраданная необходимость. Она пройдёт и через это унижение тоже. Как проходит каждую тяжёлую тренировку — через боль, злость и усталость, чтобы в конце остаться на ногах. Сильнее.
Алиса больше не чувствовала себя жертвой. Она чувствовала себя бойцом, идущим на бой по жёстким, но понятным правилам. И это было куда лучше, чем беспомощная ярость.
Она снова открыла на телефоне письмо, пытаясь перечитать его откинув эмоции. Город стал для неё полем боя. И сейчас ей предлагали сдать свою гордость в обмен на жизнь своего детища.
«Хорошо, милый мальчик, — подумала она, и в уголке её губ дрогнуло нечто, отдаленно напоминающее улыбку. — Ты стал проблемой твоего отца. А я проблемы решаю. Давай посмотрим, кто из нас сильнее».
  
Глава 3. Убежище в кирпичных стенах
 
Студия «Звукорой» была его территорией, его норой. Она ютилась в полуподвале на задворках бывшего завода ЗИЛ. Отец считал это блажью, но в итоге махнул рукой — пусть сын играет, лишь бы не позорил фамилию на публике. Для Ивана же эти четыре стены, обитые звукопоглощающими панелями, пахшие старым деревом и пылью, были единственным местом, где он мог дышать полной грудью.
Иван откинулся от микшерного пульта, с силой проведя ладонями по лицу. В наушниках, сброшенных на шею, шипела тишина — позорный эпилог только что проигранного трека. «Молчание по расчету». Попытка загнать в мелодию ту самую ярость, что он испытал на проклятой телевизионной записи. Но из-под его пальцев вышло нечто гладкое, отполированное и мертвое. Музыка для лифта в бизнес-центре его отца.
— Ну что, гений, опять впустую киловатты жечь будешь? — раздался с дивана хриплый, знакомый до боли голос.
Лена, звукоинженер студии, скептически щурилась на него, попивая какой-то энергетик. Лена нравилась ему, она олицетворяла собой всё то, чего ему, выросшему в стерильном мире отцовских денег, так отчаянно не хватало. Выпускница Мерзляковки, она прошла путь от групп, игравших в подмосковных пабах, до этой студии. Её мнение он ценил куда больше, чем отзывы всех музыкальных критиков разом.
— Да уж, всё горит огнем, — ответил Иван, вставая. Он с размаху ударил ногой дубовый порожек, и острая, ясная боль стала честным наказанием. — Какая-то фигня получается. Опять это лакированное, коммерческое дерьмо, которого от меня ждут.
— А ты не пытайся «сделать круто», — Лена лениво поднялась и подошла к пульту. Её пальцы, украшенные грубыми серебряными кольцами, пролистали несколько дорожек. — Вот, смотри. Твой старый демо-трек, «Neon Rain». Помнишь, как ты его писал? После той истории с Porsche и вызовом родителей в полицию.
Иван поморщился. «Neon Rain» был сырым, местами фальшивым, но в нём была искренность. Отчаяние парня, который понимает, что его жизнь — это золотая клетка, а он — птица, которой годами подрезали крылья, пока она не забыла, что умеет летать.
— Тогда я не старался, — пробормотал он, отводя взгляд.
— Именно! — Лена ткнула пальцем в монитор. — Ты не старался понравиться. Ты просто вырвал это из себя. А сейчас ты опять в своей башне из слоновой кости. «Ах, какой я несчастный мальчик, папа меня не понимает». Это никому не интересно, Ваня. Кроме, может быть, таких же, как ты.
Её слова жгли, как спирт на ране. Но в этой боли была правда.
— Папаша прислал мне няньку, — вдруг выпалил Иван, поворачиваясь к ней. — Какую-то Алису Рейн. Менеджершу-управительницу. Чтобы «вернуть меня в русло».
Лена фыркнула, и в уголках её глаз собрались лучики смешинок:
— Ну, наконец-то! Может, она тебя, наконец, привяжет к батарее и заставит выучить таблицу умножения. А то стыдно уже, принц.
— Это не шутки! — он сжал кулаки, и белые костяшки резко выступили на смуглой коже. — Это последняя капля. Он теперь вообще не считает меня за человека. Я теперь бракованная игрушка, которую надо починить.
Он зашагал по студии, его тень, кривая и беспокойная, прыгала по стенам.
— Знаешь, что я сделал на том шоу? Меня загнали в угол, тыкали как палкой этими дурацкими вопросами о «наследнике империи». А я… я просто встал и ушел. Посреди эфира.
Он остановился, поймав в темном экране монитора своё отражение — искаженное холодной злостью лицо.
— И знаешь, что я почувствовал? Не гордость. Я почувствовал, как с меня сдирают кожу. Потому что понял: всё, что у меня есть — эта студия, эта музыка, вся моя якобы «свобода» — это тоже часть его системы. Он это позволяет. Пока это ему не мешает.
Лена слушала молча, отставив банку. Её взгляд стал серьезным, уставшим.
— И что ты будешь делать с этой нянькой?
— Не знаю, — честно сказал Иван. Он подошел к синтезатору, тронул одну клавишу. Чистый, печальный звук «ля» повис в воздухе. — Может, напугаю её. Устрою истерику. Приду пьяный на первую встречу.
— Оригинально, — язвительно заметила Лена. — То, чего от тебя и ждут. Ты как тот ребенок, который, когда на него кричат, начинает кричать еще громче. Попробуй сыграть в их игру.
Иван с недоумением посмотрел на нее.
— В какую?
— В молчаливую. В умную. Прими эту Алису. Выслушай её. Улыбайся. Кивай. А потом сделай по-своему. Но тихо. Как диверсант. Будь непредсказум для них. Покажи, что ты не истеричка, а стратег.
Идея была настолько чужеродной для его натуры, что на мгновение он онемел. Он всегда реагировал взрывом. Ярко, громко, демонстративно. А тут предлагали стать тенью.
— Они сожрут меня живьем, если я начну подыгрывать, — мрачно произнес он.
— А если будешь орать — на тебя наденут смирительную рубашку, — парировала Лена. — Выбор за тобой, принц. Быть предсказуемой проблемой или непредсказуемым игроком.
Она взяла свою потрёпанную кожаную куртку.
— Я всё. У меня сегодня сессия. Демка твоя — говно. Переделывай. И подумай над моим предложением.
Дверь закрылась, и Иван снова остался в гробовой тишине. Он подошел к гитаре, стоявшей на стойке. Подарок матери, которую он почти не помнил. Он редко брал её в руки, предпочитая электронику. Но сейчас потянулся именно к ней.
Он сел на пол и перебрал струны. Звук был живым, дребезжащим. Он не старался. Он просто играл. Простой, минорный перебор, мелодия рождалась сама собой — тревожная, тоскливая.
Внезапно он замолк. Идея Лены обрела зловещий смысл. Что, если его бунт — всего лишь ожидаемая реакция, часть сценария, написанного отцом? Что, если истинное неповиновение должно быть тихим?
Он отложил гитару, подошел к компьютеру и открыл досье. «Алиса Рейн».
«Рейн, — усмехнулся он про себя. — Конечно. Не Иванова же. Настоящая фамилия, поди, Ренина или вообще Редькина, а это — уловка для падких на зарубежное звучание. Чтобы солиднее выглядело для международных инвесторов папочки».
Вышка с красным дипломом. Успешные кейсы. На фото — строгое, красивое лицо. Но не это привлекло его внимание. Он увеличил фотографию, всмотрелся в глаза. В них не было ни капли подобострастия. Только абсолютная уверенность. Она смотрела на мир как на шахматную доску, и он был всего лишь очередной фигурой, которую нужно правильно поставить.
  
Это задевало за живое. Сильнее, чем все её регалии.
«Что ж, Алиса Сергеевна, — подумал Иван, и на его губах появилась улыбка, в которой не было ни капли отчаяния, только холодный, цепкий азарт. — Приехала перевоспитывать? Посмотрим, кто кого переиграет. Ты ищешь испорченного мальчишку? Ты его найдешь.»