Сомнительные (СИ)

— Ну что, Воронцов, готовишься к казни? — из темноты материализовался Алексей, его ухмылка казалась еще ядовитее в тусклом свете. — Публика сегодня знатная. Голодная. Сомневаюсь, что твой лакированный бунт их проймет.
— А тебя-то что сюда принесло? Устроился грузчиком? — огрызнулся Иван, чувствуя, как ярость на мгновение перебивает страх.
— Я? Я здесь как зритель. Любопытно посмотреть на провал вживую. Кстати, твоя продюсерша тут. Прикидывается своей, — он кивнул в сторону зала. — Думает, никто не узнал. Смешно.
  
Иван не ответил, но это знание — что она здесь, в этом аду, а не наблюдает по безопасной видеосвязи из своего стерильного кабинета — странным образом обожгло его изнутри. Это был не холодный расчет стратега. Это была готовность разделить с ним поле боя.
Когда он вышел в светлое пятно перед стойкой с аппаратурой, его встретили не аплодисментами, а тяжелым, изучающим молчанием. Несколько десятков пар глаз — скучающих, циничных — впились в него. Он почувствовал себя лабораторной крысой.
Он не стал говорить. Не стал улыбаться. Медленно, почти ритуально, он надел наушники, закрыв глаза, отсекаясь от этого давящего безразличия. Его пальцы повисли над пультом, собирая в пружину все напряжение последних недель. И затем — резкое, отточенное движение.
Зал не вздрогнул. Его пронзило. Первый удар «Молчания по расчету» был не просто звуком; это была низкочастотная волна, бившая по внутренностям. Это была не музыка, а физиологическая атака.
Алиса, прислонившись к прохладной кирпичной стене, следила не только за ним, но и за залом. Она видела, как сначала замерли несколько человек в первом ряду. Потом кто-то сзади перестал перешептываться с соседом. Еще один, с лицом, на котором была написана усталость, медленно, будто против воли, начал кивать в такт давящему биту. Они не аплодировали. Они не кричали. Они впускали его звук внутрь.
Все пошло под откос не из-за техники. Техника работала безупречно. Сбой произошел в нем самом.
Он перешел к «Нержавеющей стали», и что-то щелкнуло внутри. Внезапно он осознал всю абсурдность ситуации. Его пальцы на секунду замешкались. Ритм поплыл. Он сыграл все ноты, но из музыки ушла душа. Она стала механической.
В зале пронесся не разочарованный гул, а нечто худшее — равнодушный шепот. Кто-то зевнул. Его теряли.
Иван замер, и Алиса увидела в его глазах не панику, а пустоту. Он видел, как гаснет интерес. Его пальцы на секунду зависли над пультом.
Он резко заглушил все дорожки. В наступившей тишине он прошелся к краю сцены.
— Ладно, — это прозвучало тихо, почти устало. — Что-то не идет.
Он отвернулся от зала, его взгляд упал на старый синтезатор, стоявший в углу. Подошел, провел пальцами по клавишам. Извлек несколько глухих, невыразительных звуков.
Он не пел. Не говорил. Просто стоял, уставившись в пульт, и бесцельно водил пальцами по клавишам, извлекая случайные, диссонирующие ноты. В тишине подвала этот хаотичный, бессмысленный звук давил сильнее любой музыки.
Сначала кто-то нервно засмеялся. Потом смех стих. Стало неловко. В этой странной, почти деструктивной импровизации была какая-то голая, неудобная правда. Правда о творческом ступоре. О том, что за всем пафосом иногда не остается ничего, кроме пустоты.
Когда он наконец убрал руку, в зале повисла тишина. А потом раздались не аплодисменты, а несколько сдержанных, но твердых хлопков. Это была не овация, а скорее уважение к той странной честности, которую они только что видели.
Иван, не глядя на зал, быстро направился вглубь подвала. Он не мог вынести ничьих взглядов.
Алиса наблюдала, как он уходит. Она видела не провал. Она видела то, что скрывалось за всеми его скандалами — потерянного человека, который вдруг перестал притворяться.
На улице, глотая холодный ночной воздух, она прислонилась к стене. Телефон пропищал. Сообщение от Кати: «Алексей шлет контракт. Говорит, даже Воронцов «оценил харизму». Ждет ответа.»
Алиса медленно выдохнула. Она не улыбалась. Они не выиграли. Они совершили прорыв. И теперь все стало только сложнее. Потому что ставкой в этой игре была уже не ее карьера и не его бунт. Ставкой стала та обнаженная часть души, которую он только что вывернул наизнанку, и которую она, к своему ужасу, узнала в самой себе.
  
Глава 17. Откат
 
Иван шел по ночным переулкам, не разбирая дороги. В ушах стоял оглушительный звон — не от музыки, а от стыда. Он не слышал редких прохожих, не видел огней. Перед глазами плыли лица из зала «Вечернего шума»: сначала равнодушные, потом насмешливые, и наконец — эти несколько жалких, снисходительных хлопков. «Уважение к честности». Какое лицемерие. Ему было плевать на их уважение. Он жаждал триумфа, катарсиса, взрыва. А получилось... вот это. Жалкая пародия на арт-хаус, нервный срыв у всех на виду.
Судорожно нащупав в кармане телефон, чтобы глянуть на время, он задел трясущимися пальцами всплывающие уведомления. Катя: «Иван, ты где? Алиса пытается дозвониться». Несколько пропущенных от Алисы. Он зашел в мессенджер — в чате с Леной красовалось что-то про «интересный эксперимент». Эксперимент. Да, именно так он и выглядел — подопытным кроликом, над которым поставили неудачный опыт.
Знакомая острая ярость закипела в нем. Он выключил телефон. Щелчок прозвучал как оглушительный хлопок дверью, за которой оставался весь прежний мир — Алиса с ее стратегиями, Лена с перфекционизмом, отец с ожиданиями. Мир, в котором он снова оказался неудачником, просто другого, более изощренного толка.
Ему нужно было забыться. Немедленно. Отупеть, чтобы не чувствовать этого жгучего позора. Он достал второй телефон, личный, которым почти не пользовался последние недели, и пролистал контакты. Не Лена, не Катя, и уж тем более не Алиса. Наконец нашел то, что искал: «Саня Майбах».
— Братан, — его голос прозвучал хрипло. — Ты где? Мне надо вырубиться. Да по-серьезному. Ладно, у Энрико. Собирай народ. Чем веселее, тем лучше.
Сорок минут спустя он входил в VIP-ложу одного из самых пафосных ночных клубов Москвы. После давящей тишины подвала оглушительный грохот басов показался бальзамом. Здесь не нужно было ни о чем думать — только отдаваться ритму. Воздух был густ от смеси дорогих духов, дыма и сладкой, удушающей атмосферы вседозволенности.
— Вань, наконец-то! — Саня, его старый кореш по раллийным заездам и курортным гулянкам, обнял его. — Слышал, ты там в богему подался! Показывай, как надо отдыхать по-настоящему!
Иван лишь мотнул головой, хватая со стола первый попавшийся бокал. Холодное стекло обожгло пальцы, и это было хорошо — хоть какое-то чувство, кроме всепоглощающего стыда.
Вскоре к ним подсели девушки. Не те, что в подвале, со всклокоченными волосами и серьезными лицами. Эти были с иголочки: короткие платья, безупречный макияж, ухоженные руки с идеальным маникюром. Одна, кареглазая брюнетка, сразу пристроилась рядом.
— Ты тот самый музыкант? — спросила она, поднимая на него любопытный взгляд. — Я читала про тебя в блогах.
— Сегодня не музыкант, — буркнул он. — Сегодня просто гость.
— А я Лера, — представилась она, не смутившись. — Мне твоя последняя песня понравилась. Хотя там такие грустные слова...
Иван смотрел на нее, и в голове крутилась единственная мысль: она лжет. Какие ещё блоги? Очевидно, она даже не слышала его музыку — он вообще не писал песен, особенно с грустными словами. Но ей, конечно, было все равно. Сейчас это даже кстати — не нужно было поддерживать разговор о творчестве, о смыслах. Можно было просто кивать и ощущать тепло ее тела рядом.
  
Вторая девушка, высокая блондинка, что-то оживленно рассказывала Сане, жестикулируя руками. Периодически она бросала на Ивана оценивающие взгляды — не как на артиста, а как на потенциального спонсора или выгодную партию. Это было до боли знакомо. Предсказуемо. И от этого — спокойно.