Пятая попытка для обреченной вдовы (СИ)

– Ах ты, гадина! Волк в овечьей шкуре! – я рванулась к ней, мечтая вцепиться в её белые лохмы. Но Патрисия лишь медленно расплылась в хищной улыбке.
– Как страшно! – хмыкнула она. – Аж мурашки по коже. Ты мне почти нравишься, Кристель. Такая гордая, такая красивая… почти как я. Такие как мы должны держаться вместе! Если бы не обстоятельства, я бы тебя, может, и пожалела, но… не в этот раз.
  
– Что же это за раз такой особенный?
– Ты действительно хочешь знать? Или все же оставить тебе надежду на жизнь? – холодно поинтересовалась она, и мой запал тут же погас. Может, мне и не надо знать, что происходит?
– А ты будто оставишь меня в живых? – собравшись с силами, выплюнула я ей в лицо.
– Ну, убивать мне тебя пока не резон.
– Я знаю, что ты стоишь за всем!
– Глупая! Я, похоже, переоценила твои умственные способности… Я – далеко не главная, да и твой ручной некромант и без того объявил на меня охоту. Как только папочка Фоксгейт передаст мне нужные документы, я тут же исчезну. А ты… вернёшься домой. Твой папаша может оказаться весьма мстительным, если с его единственной любимой дочуркой случится беда. Так что если ты не будешь играть на моих нервах и портить мне планы, то вернёшься к нему в целости и сохранности, – откровенно ответила она, и я почувствовала облегчение.
– Он не поведётся и ни за что не предаст короля! – взвилась я.
– Ради тебя-то? Конечно, предаст! Он тебя обожает, – констатировала Патрисия. – У меня всегда его чувства к тебе вызывали зависть, мне бы такого отца, и я никогда бы не стала авантюристкой.
– Предательницей, злодейкой, – уточнила я.
– Поосторожнее, Кристель. Чуть больше осмотрительности, – кинжал в её руке взметнулся к моей щеке, проходясь остриём по тонкой коже и сбивая ритм моего дыхания. – Думаю, твой папенька смирится, если я чуть разукрашу твоё личико, а?
Я молча сверкала злым взглядом, не решаясь откровенно нарываться, но и укротить эмоции не могла.
– Почему Корсак помогает тебе? – всё же не выдержала. Мысль, что ей помогает тот, кто так похож на Лёшу, ранила меня. Но ещё больше меня угнетало, что я сама повелась, позабыв об осторожности, увидев его личико… Дура!
– Он влюблен, Кристель. А когда мужчина без ума, он не думает, не размышляет, не сопоставляет факты… По правде, я бы предпочла герцога, но ты его по-настоящему зацепила, оттого в мои игры он бы играть не стал, а вот пацан пал к моим ногам с первого взгляда… И у него есть всё, что мне сейчас необходимо: деньги, связи, глупость…
«Юнец, только вылетевший из гнезда, богатый, с нужными связями, к тому же получивший верный старт, его голова закружилась от успехов, а тут – красавица Патрисия», – мысленно сокрушилась я.
– Но неужели он не понимает, что предаёт своё королевство?
– Говорю же – влюблённый дурак… Что-то наскучила ты мне, Кристель. Всё тебе разжёвывать надо… Скучно! – резко поднялась она с постели и проверила мои узлы, а потом грациозно отряхнула платье и плавной походкой направилась прочь.
– На тебя же напали, Патрисия. Я видела синяки… – задала я вопрос, что не давал мне покоя.
– Вот видишь, на что мне пришлось пойти, а ты даже не оценила! – театрально всхлипнула она, а потом, громко рассмеявшись, захлопнула дверь.
– Психопатка! – тихо бросила я ей вслед, продолжая мучать узлы.
День клонился к закату. Солнце шустро скатывалось за небольшой холм, который виделся мне из окна.
– Папенька, наверное, волнуется, а что подумал Блэйкмор? Думает, поди, что я сама всё это затеяла. Отослала Ру, сбежала… О-хох, вот это я влипла! – кряхтя, негодовала и теребила веревки, помогая себе зубами. – Она действительно думает, что я не попытаюсь сбежать? Глупая!
Вот только через пару минут я поняла, что Патрисия не так уж и глупа. Под моими дверями раздались шаги, что замерли, оставшись меня сторожить. А когда на небе медленно зажглись звёзды, я всё же справилась с узлом на руках и приступила к освобождению ног. И когда, с трудом одолев последний узел, подкралась к окну, то поняла, что стража стоит и под моими окнами. Но даже если бы её и не было: как выбраться с третьего этажа по абсолютно гладкой стене? Я не знала.
* * *
Я провела в заточении три дня. Со мной никто не говорил, а злодейка-Зефирка больше не заглядывала. Стража исправно сторожила меня, что под окном, что под дверью. Еду заносил молчаливый мужчина сорока лет невзрачной наружности. Такого встретишь на улице – и ни за что не запомнишь, самый обычный: в меру высокий, в меру толстый, но видя, как холодно блеснули его глаза, когда попыталась с ним заговорить, я искренне понадеялась, что нигде его больше и не встречу. Такой молча зарежет, перешагнёт и пойдёт дальше. Потому я варилась в своих мыслях. А, как известно, не стоит женщину оставлять один на один со своими идеями…
Я могла бы связать веревку из простыни и пододеяльника, но, честно сказать, лазанье по канату никогда не было моей сильной стороной, да и что делать со стражником, который поджидал внизу? Падать ему в руки, словно сочный плод, сорвавшийся с ветки? Нет уж!
Потому в моей голове родился более рискованный и опасный план – пожар.
Отужинав, я сделала на кровати куклу из подушек, которые должны были имитировать спящую меня, и приступила к выполнению своего абсолютно безрассудного плана.
Как самому обычному человеку, вместе с едой на ужин мне приносили и свечу. Говорят, ночью внимательность притупляется, и я очень на это надеялась, сминая и раскладывая вырванные листы из томика стихов, что был найден мною здесь же, а также разрывая на полосы тонкую наволочку.
От ужина у меня осталось немного сыра и хлеба. Их я также добавила к бумаге, а маслом пропитала ткань. После этого я плотно закрыла окно и, помолясь не только богу из своего мира, но и здешним, аккуратно поднесла свечу к устроенному мною очагу будущего пожара.
Он разгорался медленно. Сердце в груди бешено колотилось, гоня адреналин по венам. Я несколько раз порывалась всё затушить, но одёргивала себя, не желая быть жертвой.
Пламя лениво лизало смятые листы и тряпки, слабо потрескивая и чадя. В комнате запахло палёной бумагой и горелым маслом, и мне показалось, что дым режет глаза уже от первых язычков огня. Наволочка, пропитанная маслом, начала тлеть быстрее, ярче, и вскоре костерок зашипел и охотно пополз к краю подушки, которую я нарочно подоткнула ногой к очагу.
Огонь становился всё смелее, поднимаясь выше и шире, расползаясь по бумаге и тканям, крошки хлеба чернели и осыпались, сыр вспух и зашкворчал в пламени. Дым густыми клубами поднимался к потолку.
Я разрывалась между паникой и радостью. Быстро смочив тряпку, оставшуюся от наволочки, в тазике для умывания, я приложила её к лицу, продолжая смотреть, как стремительно разрастается огонь. Уже не было сомнений – он вскоре охватит всю комнату. Огонь полз по портьерам, сжирая дорогую ткань, ласкал парчовое покрывало, что мне так понравилось, нещадно чадя.
В комнате становилось невыносимо душно, горло першило, не помогало даже то, что я присела за дверью в противоположной от очага части комнаты. Пламя освещало стены пляшущими отблесками, а дым всё гуще стелился по полу, полз к двери и окну, просачивался в щели.
Я не могла сдержать рвущегося кашля и надеялась, что пожар вот-вот заметят. За дверью встрепенулись, кто-то шумно выругался, а затем послышались шаги и лязг ключей. Дверь отворилась, и огонь, словно огненный демон, рванул вперёд, опаляя дыханием.
– Чтоб тебя! – выругался стражник, активируя заклинание. Я не видела, как, но струя холодного воздуха яркой стрелой помчалась к очагу возгорания. Вот только её силы не хватило, и огонь пожрал её, рождая яркую птичку. Я вспомнила эту красавицу, которую встретила в первый свой день в этом теле. В этот раз она была гораздо мельче и слабее, но упрямо летела на моего стражника, оборачиваясь когтистым и зубастым монстром.
  
Крик боли стражника напомнил мне, что я засиделась в своём укрытии. Подскочив, я аккуратно выглянула, отмечая, что в его лицо буквально вцепился огненный дух. Мужчина, завывая, обеими руками пытался его отодрать, будучи уже в нескольких метрах от моей двери, и вовсе не глядел на проём. Я рванула прочь, стараясь не шуметь и молясь, чтобы лестница была в нужном направлении.