Серебряная корона
— Говорите, он опаздывал, — кивнула Мария, и Андерс нехотя продолжил. Вот ни за что бы сюда не пришел, если бы Ирис не заставила! Сейчас он раскаивался. Зря он вообще ввязался.
— Я увидел его белый «опель» и поднял руку. Но он не остановился! Сначала я рассердился, а потом вижу: это не Вильхельм!
— Вы уверены?
— Да, черт возьми! — Андерс облизнул верхнюю губу и посмотрел в окно. Поскорее бы все это закончилось. Ситуация была неприятная.
Мария увидела, что его руки на коленях дрожат, а со лба капает пот.
— Как вы себя чувствуете?
— Хреново, по правде говоря! — От этих слов ему полегчало. — Я пытаюсь бросить курить, это какой-то ад. Во сне вижу исключительно сигареты. Что я купаюсь в целых блоках сигарет, что меня ими угощают. Один раз даже приснилось, что врач рекомендует мне курить и выписывает рецепт на сигареты, курить по пять штук семь раз в день ежедневно. Когда я пришел сюда, то почувствовал запах кофе и меня повело.
Мария, которая как раз собиралась предложить ему чашку кофе, чтобы сделать атмосферу более непринужденной, понимающе улыбнулась.
— Я знаю, каково это. Когда вы бросили курить?
— С сегодняшнего утра. Сперва надо было вернуться из той поездки, а уж потом бросать курить.
Мария посмотрела на часы: было десять минут десятого.
— Самое трудное — не затянуться утром. Но моя жена кружит надо мной как ястреб. Пришлось втихаря курнуть утром в туалете, мне, взрослому мужику! Понимаете?
Мария кивнула:
— А не пробовали никотиновый пластырь?
— Ирис предлагала. Но могу я хоть что-то решить сам? Сделать по-моему?
— Самое главное — чтобы ты сам решил бросить курить. Иначе не получится. Можете описать человека, который сидел за рулем «опеля»?
— Вряд ли. Я видел его одну секунду.
— Мужчина это был или женщина?
— Мужчина, но не Вильхельм. Этот был крупнее и как-то грубее. Он сидел, наклонившись вперед. Вильхельм обычно сидит за рулем, откинувшись назад.
— Какого он был возраста — молодой, старый, средних лет?
— Не могу сказать. Волос не было видно. На нем была кепка, надвинутая на глаза, и солнечные очки.
— А какая одежда?
— Не знаю.
— Темная, светлая?
— Темная… нет, не уверен. Мы с мужиками собирались на материк на соревнования Сил самообороны по конному троеборью. Я думал поехать в машине с Вильхельмом. Мой автомобиль в ремонте, тормоза барахлят. Я вообще не езжу с неисправными тормозами…
— Ладно, ладно.
— Вильхельм — это Вильхельм, он упертый, как черт, и злющий. Мы так и поняли, что он заказал отдельную каюту, чтобы побыть одному. С ним бывает. Если кто что скажет ему не так, может дуться месяцами. Теперь вот это дело с участком у моря, где стоит его рыбацкий домик. Я сказал что-то в том духе, мол, и не такое в истории бывало. Ему это не понравилось. Когда он проехал мимо, не остановившись, я подумал, что он все еще обижается, он такой. Когда я поднялся на борт, то спросил в информационной службе, какая у него каюта. Но они не смогли ответить. Тогда я плюнул и поехал на машине с Эриксоном. Нас было четверо, теснотища на заднем сиденье… ой нет, нас было трое! На нас были ремни безопасности! Там был ремень и для третьего…
— Ладно, ладно. Вы его видели на пароме?
— Нет, но я увидел на палубе того, кто вел «опель». Когда я его окликнул, он что-то выбросил в воду. Затем побежал к выходу. Когда мы съезжали на берег, то «опель» стоял на автомобильной палубе. Эриксон хотел подождать Вильхельма, но я сказал, что он может добраться и сам.
Андерс Эрн посмотрел Марии в глаза, ожидая сочувствия. Он старался прижимать руки к бокам, чтоб не было видно пятен пота на рубашке.
— Ужас как жарко, — сказал он.
— Расскажите, что вам известно о Вильхельме. Кто-нибудь может желать ему смерти?
— Что вы имеете в виду? Есть ли у него враги? Я могу сказать, что друзей у него нет. Но работает он как черт, что да, то да.
— Он женат.
— Женился на деревенской потаскухе. Ему было все равно, лишь бы она могла работать. А она может. Да, черт возьми, когда она была молоденькой… Да нет, все, ладно. — Андерс забыл о магнитофоне, а теперь вспомнил и смутился. — Расскажу как-нибудь в другой раз.
Когда он ушел, Мария открыла окно. В воздухе держалась кислая никотиновая вонь. Деревенская потаскуха. Неужели в наше время еще существуют такие понятия?
Мария села, ее глаза остановились на репродукции в раме над полочкой: «Вальдемар Аттертаг собирает дань в Висбю», кисти К. Г. Хельквиста. Хартман называет эту картину «Найди пять ошибок». Он сам подарил ее Марии, когда они переселились в этот кабинет, чтобы она помнила, что показания свидетелей следует воспринимать критически. Легко поддаться настроению и пропустить информацию, которая выбивается из общей картины. Созданный художником образ Средневековья при всей живости и детальности несет на себе отпечаток личности самого автора. Например, хотя такс в Швеции в ту эпоху не было, она выглядывает из-за чана, который следует наполнить золотом и серебром, — это собака самого художника, по кличке Медок. А ведь от картины не оторваться, ее краски завораживают! Лязг доспехов и тяжелая поступь солдат, запах свежего хлеба и гниющих отбросов. В центре полотна стоит семья: мать с младенцем на руках и с девочкой постарше, которая держится за ее юбку. Сверкание распущенных белокурых волос матери придает картине особое настроение, но достоверно ли оно? Нет, если женщина — жена и мать. Потому что обычай требовал от замужней женщины убирать волосы под платок или покрывало. Ее глаза обращены к небу с мольбой о помощи. Муж бросает на Вальдемара взгляды, исполненные ненависти. И тот отвечает на них, темноглазый и бледный, сидя на своем алом троне и наблюдая, как люди неохотно наполняют золотом и серебром три громадных пивных чана. И монастырям придется платить дань. Полноватый монах на картине что-то бормочет, но вряд ли «Отче наш». Но алчному Вальдемару мало оказалось трех чанов с благородным металлом. Через месяц, приказав заколоть всех мужчин, живших вокруг крепостной стены Висбю, он отправился грабить и опустошать юг Готланда. Теперь это было легче, чем собирать яйца в курятнике.
Если показания Андерса Эрна достоверны — что покажет время, — это означает, что Вильхельма Якобсона на пароме не было. Никто не видел, чтобы он заезжал на машине на борт. Кто угодно мог получить заказанный им билет, зарегистрироваться, заехать на борт, а потом выйти на берег пешком по пассажирскому трапу. Предъявлять билет в этом случае не требуется. Надо бы сравнить отпечатки пальцев в каюте с отпечатком найденного мизинца. Не удивлюсь, если они совпадут, подумала Мария. Холодок пробежал по спине. Это какое нужно самообладание, чтобы преспокойно отрубить палец у трупа? Ледяное хладнокровие и расчет. Додуматься же — оставить отпечатки пальца в том месте, где покойный никогда не бывал! Интересно, что это было — внезапная идея или результат долгих раздумий? Если только оно и в самом деле было.
Мария набрала номер отдела криминальной экспертизы, трубку взял Бьёрк.
— Мы нашли четкий отпечаток пальца на зеркале в каюте. И получили ответ из лаборатории в Стокгольме. Как мы и подозревали, это отпечаток найденного мизинца. Но остается доказать, что это палец Вильхельма Якобсона. Мы также обнаружили отпечаток и на стекле «опеля», правда, не такой четкий. Но с большой вероятностью можно сказать, что это тот же палец. Материал отправили на анализ ДНК.
— Отлично.
— Тебе не рассказывали, как наш стажер умудрился нечаянно сесть в кресло Трюгвесона во время перерыва на кофе? — спросил Бьёрк.
— Нет, а что?
— Тот просто взбеленился. Такого он никому не спустит! Прямо испепелил его взглядом.
— Как ребенок!
— Трюгвесон — это острый ум, безупречная память. И при этом обидчивость, как у трехлетнего ребенка. Со временем сама убедишься. Но ради таких достоинств и недостатки приходится терпеть.
— На какой стул, говоришь, не стоит садиться?