Незримый рой. Заметки и очерки об отечественной литературе

Стихотворение состоит из четырех отличающихся друг от друга стихотворным размером, качеством и способом рифмовки частей, объединенных общей темой.
Тема стихотворения задана первым же словом – “вдохновенье”.
Оно упомянуто однократно, но целый каскад эпитетов в среднем роде не оставляет сомнения, какую именно эмоцию подразумевает автор, избегая прямого называния из соображений психологической убедительности, чтобы лихорадочная исповедь лирического героя не превращалась в обстоятельный рассказ.
Действие первой части происходит на загородном пустыре, где фабричное окно с закатным бликом приводит на память лирическому герою знакомый с детства вид – другое окно, другой закат. Захлебывающаяся интонация первой части завораживает, правда, читатель на мгновение запинается на странном образе – “череп счастья, тонкий, длинный, вроде черепа борзой”. Но мы уже во власти поэтического гипноза, нам не до загадочных мелочей, мы тронуты хвалой вдохновению, завершающей первую часть “Вечера на пустыре”:
 
 
 Мир, быть может, пуст и беспощаден,
 
 я не знаю ничего,
 
 но родиться стоит ради
 
 этого дыханья твоего.
 
 
Вторая часть стихотворения посвящена вечной поэтической теме – памяти о незабвенных юношеских приливах вдохновения. А заодно – тоже вечному противоречию: пора юношеского косноязычия и подражательства нередко кажется в зрелости временем утраченной легкости и творческой свободы. Хотя на практике дело обычно обстоит иначе: легкость и впечатление непринужденности достигаются талантливыми авторами в зрелые годы и даются ценой труда, самодисциплины и заботы о собственных способностях. И именно этот парадокс становится ответвлением темы вдохновения и ложится в основу второй части стихотворения “Вечер на пустыре”.
Третья часть посвящена родовому усадебному миру и окрестностям, которым Набоков обязан первым лирическим восторгом. Здесь‐то и поминается лампа в окне, чей двойник над берлинским пустырем положил начало стихотворению. Здесь же – сквозной авторский образ лиственного трепета, олицетворяющего вдохновение:
 
 
и во сне приближение счастия,
 
дальний ветер, воздушный гонец,
 
все шумней проникающий в чащу,
 
наклоняющий ветвь наконец…
 
 
К этому образу Набоков еще вернется через десятилетие в своем стихотворном манифесте “Слава”:
 
 
Кто в осеннюю ночь, кто, скажи‐ка на милость,
 
в захолустии русском, при лампе, в пальто,
 
среди гильз папиросных, каких‐то опилок
 
и других озаренных неясностей, кто
 
на столе развернет образец твоей прозы,
 
зачитается ею под шум дождевой,
 
набегающий шум заоконной березы,
 
поднимающей книгу на уровень свой?
 
 
И здесь же вскользь, по свидетельству вдовы поэта, помянуто метафизическое кредо Владимира Набокова – главная тема его стихов, которая “как некий водяной знак символизирует все его творчество. Я говорю о потусторонности, как он сам ее назвал…”:
 
 
все, что время как будто и отняло,
 
а глядишь – засквозило опять,
 
оттого что закрыто неплотно,
 
и уже невозможно отнять.
 
 
С этой заветной мыслью Владимира Набокова внимательный читатель столкнется не раз, например в той же поэме “Слава” или в стихотворении “Как я люблю тебя” (1934):
 
 
Как я люблю тебя. Есть в этом
 
вечернем воздухе порой
 
лазейки для души, просветы
 
в тончайшей ткани мировой…
 
 
В заключительной части “Вечера на пустыре” лирический герой как бы очнулся после своеобразного поэтического обморока и видит вокруг ту же неприглядную промышленную окраину, поджарую белую собаку, трусящую в сумерках на свист мужчины, поравнявшись с которым лирический герой замечает про себя: “Не изменился ты с тех пор, как умер…”
 
При внимательном прочтении это синтаксически и ритмически намеренно сумбурное и размашисто зарифмованное стихотворение предстает вполне композиционно стройным и прозрачным в смысловом отношении.
Недоумение, повторюсь, могут вызвать лишь две уже помянутые выше строки: “череп счастья, тонкий, длинный, / вроде черепа борзой”.
Я читал “Вечер на пустыре” многократно, не придавая значения этому единственному непонятному словосочетанию, пока для одного начинания мне не понадобилось основательно разобраться в этом стихотворении. Тогда я, наконец‐то, обратил должное внимание на собаку, промелькнувшую в самом финале, кое‐что заподозрил и вскоре извлек из интернета семейную фотографию 1905 года. И пазл внезапно сложился.
2021
  
Душераздирающее зрелище
 
Владимир Набоков. С серого севера
 
Стихи Набокова я узнал в начале 1980‐х годов, уже будучи поклонником его прозы. Они мне понравились, некоторые даже очень, вот это, например.
 
 
С серого севера
 
 
 
С серого севера
 
вот пришли эти снимки.
 
 
 
Жизнь успела не все
 
погасить недоимки.
 
Знакомое дерево
 
вырастает из дымки.
 
 
 
Вот на Лугу шоссе.
 
Дом с колоннами. Оредежь.
 
Отовсюду почти
 
мне к себе до сих пор еще
 
удалось бы пройти.
 
 
 
Так, бывало, купальщикам
 
на приморском песке
 
приносится мальчиком
 
кое‐что в кулачке.
 
 
 
Все, от камушка этого
 
с каймой фиолетовой
 
до стеклышка матово —
 
зеленоватого,
 
он приносит торжественно.
 
 
 
Вот это Батово.
 
Вот это Рождествено.
 
 
Монтрё, 1967
 
Из-за внутренней рифмы заголовок и первая строка стихотворения почти скороговорка; в придачу заглавие – анаграмма аббревиатуры “СССР”. Емкий эпитет “серый” включает в себя немало оттенков: и тусклый перламутр северного ландшафта, запечатленного на фотографиях, о которых идет речь, и любительское несовершенство этих блеклых снимков как указание на их возраст и лишний повод для ностальгии, и казарменную серость тоталитаризма, сомкнувшуюся над Россией. “Скучные страницы в праздничной истории человечества” – вот одна из характеристик, данная Набоковым советскому строю.
Следующие строки, вопреки раскладу рифм, – уже во второй строфе. Видимо, потому что тональность внезапно меняется (резкая смена регистров вообще один из основных приемов этого стихотворения). Теперь – стилизация: слышится нечто вертинское, эмигрантский романс с намеренно бухгалтерским для пущей жестокости оборотом “погасить недоимки”. И вдруг – вновь другая интонация, сухая и бесстрастная: “Знакомое дерево вырастает из дымки”. Настоящее время глагола делает нас участниками созерцания; подключается работа воображения, и фотографии будто оживают, превращаются в любительскую киносъемку, чудится стрекот проектора.