Незримый рой. Заметки и очерки об отечественной литературе

Первая строфа стилизована под сусальный детский стишок с дурашливым неологизмом “оробелочка”. Вообще конструкция “А вот и…” нередко предполагает появление чего‐то ожидаемого и рутинного: со словами “А вот и птички…” Хемингуэй демонстративно ушел с премьеры экранизации своего романа, кажется “Прощай, оружие!”, – на экране как раз зачирикали пернатые.
Не говоря о том, что ель и белка прочно обосновались в отечественной литературе со времен “Сказки о царе Салтане”, к которой отсылают и “орешки золотые” из второй строфы. Сюда же, само собой, подверстывается и всенепременная новогодняя хороводная “В лесу родилась елочка…”. Так что читатель помещен в знакомые сызмальства, приветливые декорации.
В этом сусальном ряду строка “Ну абсолютно ничего…” звучит странно.
Во-первых, к ней долго нет рифмы, отчего она и на слух подчеркнуто прозаична; во‐вторых, ее интонация слишком бытовая и отрезвляюще-реалистическая по сравнению с предыдущим сказочно-условным зачином, в‐третьих – слово “абсолютно” явно из другой оперы, и мы настораживаемся.
Но вторая строфа еще приторней, и она усыпляет нашу бдительность: на восемь строк – восемь уменьшительно-ласкательных слов. Правда, образное выражение “шубки новенькие с иголочки” вызывает подозрение, что, может статься, и звери неживые, а то ли чучела, то ли игрушки, но празднование Рождества настраивает на идиллический лад.
Не тут‐то было! Убаюкав читателя сюсюканьем, автор пугает, будто внезапно вскрикивает. В таких случаях говорят: “Чуть заикой не оставил”. Поэт надругался над жанром святочного рассказа, обдав под конец не умиротворением, а могильным холодом. Есть такие фильмы ужасов, где смертельная опасность исходит от безобидных и трогательных обитателей детской – от игрушек, зверушек и т. п. Безотказный прием! Так и здесь 5.
И белочка не зря оробела. Ей предстоит поэтапный: “куда‐то” – “куда глаза глядят” – “куда Макар гонял телят” (холодно – холоднее – совсем холодно) уход в области “Откуда нет пути назад, / Откуда нет возврата”. Приговор оглашен дважды для верности, ибо он окончательный и обжалованью не под- лежит.
Вот где аукнулось слово “абсолютно” из первой строфы.
Бок о бок с каждым более или менее обжитым и даже уютным местожительством лежат пределы абсолютного исчезновения и невозвращения.
И лирический герой, белочка, держит путь в пустоту и мимоходом с робостью и недоумением взирает на здешний обреченный праздник.
И слышатся – бум-бум-бум – однообразные звуки простецких крепких рифм финальной строфы, будто кто‐то заколачивает намертво последний проход и просвет.
2020
  
Вещдок
 
Владимир Набоков. Вечер на пустыре
 
“Вечер на пустыре” в числе моих любимых стихотворений Владимира Набокова.
 
 
Вдохновенье, розовое небо,
 
черный дом с одним окном
 
огненным. О, это небо,
 
выпитое огненным окном!
 
Загородный сор пустынный,
 
сорная былинка со слезой,
 
череп счастья, тонкий, длинный,
 
вроде черепа борзой.
 
Что со мной? Себя теряю,
 
растворяюсь в воздухе, в заре;
 
бормочу и обмираю
 
на вечернем пустыре.
 
 
 
Никогда так плакать не хотелось.
 
Вот оно, на самом дне.
 
Донести тебя, чуть запотелое
 
и такое трепетное, в целости
 
никогда так не хотелось мне…
 
Выходи, мое прелестное,
 
зацепись за стебелек,
 
за окно, еще небесное,
 
иль за первый огонек.
 
Мир, быть может, пуст и беспощаден,
 
я не знаю ничего,
 
но родиться стоит ради
 
этого дыханья твоего.
 
 
 
Когда‐то было легче, проще:
 
две рифмы – и раскрыл тетрадь.
 
Как смутно в юности заносчивой
 
мне довелось тебя узнать.
 
Облокотившись на перила
 
стиха, плывущего, как мост,
 
уже душа вообразила,
 
что двинулась и заскользила
 
и доплывет до самых звезд.
 
Но, переписанные начисто,
 
лишась мгновенно волшебства,
 
бессильно друг за друга прячутся
 
отяжелевшие слова.
 
 
 
Молодое мое одиночество
 
средь ночных, неподвижных ветвей;
 
над рекой – изумление ночи,
 
отраженное полностью в ней;
 
и сиреневый цвет, бледный баловень
 
этих первых неопытных стоп,
 
освещенный луной небывалой
 
в полутрауре парковых троп;
 
и теперь увеличенный памятью,
 
и прочнее, и краше вдвойне,
 
старый дом, и бессмертное пламя
 
керосиновой лампы в окне;
 
и во сне приближение счастия,
 
дальний ветер, воздушный гонец,
 
все шумней проникающий в чащу,
 
наклоняющий ветвь наконец,
 
все, что время как будто и отняло,
 
а глядишь – засквозило опять,
 
оттого что закрыто неплотно,
 
и уже невозможно отнять.
 
 
 
Мигая, огненное око
 
глядит сквозь черные персты
 
фабричных труб на сорные цветы
 
и на жестянку кривобокую.
 
По пустырю в темнеющей пыли
 
поджарый пес мелькает шерстью снежной.
 
Должно быть, потерялся. Но вдали
 
уж слышен свист настойчивый и нежный.
 
И человек навстречу мне сквозь сумерки
 
идет, зовет. Я узнаю
 
походку бодрую твою.
 
Не изменился ты с тех пор, как умер.
 
 
1932, Берлин
 
Меня в этом стихотворении всякий раз волнует срывающийся от избытка чувств голос лирического героя. Для передачи сумятицы переживаний автор может прибегать в меру надобности к птичьему языку: связное повествование при подобном накале страсти выглядело бы психологически недостоверным.
 
И в принципе я согласен с мыслью Ахматовой, что содержание лирического опуса может ускользать от понимания читателя – главное, чтобы сам автор знал, что он имеет в виду. Это придает авторской интонации властность и силу. Но все‐таки есть и читательская потребность быть в курсе происходящего, хотя бы в общих чертах. Мне, во всяком случае, для полноценного удовольствия от словесного искусства важно понимать, о чем идет речь.
Кстати сказать, осведомленность читателя нередко усугубляет воздействие художественного произведения. Например, последняя фраза стихотворения – “Не изменился ты с тех пор, как умер…” – и сама по себе настраивает на трагический лад, но знание, что подразумевается геройская гибель Набокова-отца в 1922 году, способствует глубине эстетического впечатления.
Итак, краткое содержание “Вечера на пустыре”.