Так себе идея (СИ)
Танцпартер закипает от напряжения и недовольства. Парень в майке с черепами орет протяжное «бу-у-у» и швыряет на сцену пластиковый стаканчик. За ним повторяют и другие умники: один сосуд попадает в колонку, следующий шлепается прямо у ног Славы.
— Вячеслав, вы тратите эфирное время и отбиваете у зрителей интерес к фестивалю, — шипит раздраженный голос ведущего из колонок. — Уверен, вы лучше меня знаете правила конкурса: неявка состава — дисквалификация. Группа — это минимум два человека.
Вокалист не двигается. Стоит один в свете прожекторов, в самой середине сцены, там, где обычно он чувствует себя как рыба в воде. От Славы всегда можно было услышать: «Хороший музыкант — это не тот, кто уважает сцену. А тот, кто делает ее своим домом». Сейчас у меня такое ощущение, будто его вышвырнули из родной обители.
Кто-то из соседей начинает снимать на телефон и вызывающе улюлюкать. Мне становится мерзко. Я чувствую, как тревога подступает к горлу. Ни за что на свете я не хотела бы оказаться на месте Шумки. Слава не первый раз в центре внимания, но я никогда не видела его в таком смятении.
Сегодня я ожидала многого: форс-мажоров, провокаций, технических сбоев. Все эти обстоятельства — верные спутники любого крупного мероприятия. Но к такому финалу жизнь меня не готовила. Своими глазами лицезреть бесславный распад «Бесов из леса» точно не входило в мои планы на вечер. Я, вообще-то, явилась сюда, чтобы почерпнуть у этих ребят вдохновения.
— Если верить правилам турнира, — говорит Слава в микрофон, его голос слегка садится, — группа считается дисквалифицированной, только если состав не выйдет на сцену к началу второго куплета.
Он все еще умничает. Не сдается и цитирует регламент. Он прав: запоздалое появление группы может быть частью перформанса. Но, Слав, серьезно? Сейчас у тебя действительно нет ни барабанов, ни бэк-вокала, ни клавиш. Даже поддержки толпы уже не осталось.
— Вячеслав, на что вы надеетесь? Ваша группа покинула зал. — Ведущий, очевидно, устал от удручающего шоу, да и в глубине души искренне жалеет парня.
На табло позади Славы включается обратный отсчет.
30 секунд.
В танцпартере происходит взрыв язвительного улюлюканья. Толпа чувствует: момент провала близок. Кто-то достает телефон, кто-то разгоряченно перешептывается. Им уже наплевать на музыку.
Я ощущаю, что сердце стучит уже где-то в висках. Смешки вокруг нарастают. Для присутствующих эта ситуация — потешное зрелище. Для Славы — потраченный шанс. Но он не опускает взгляд и изучает лица в зале, будто верит, что не все еще кончено.
25 секунд.
Я стою как вкопанная. Глаза скользят по фигуре Славы — одежда помята, кудри растрепаны, кожа блестит. В крепких руках он держит любимую гитару. Шумка далек от идеала: упрямый, иногда чрезмерно импульсивный, мне кажется, он спит в своей кожаной куртке, а еще не знает, как вставлять эмодзи в сообщения. Но на сцене он действительно хорош. То, что сейчас с ним происходит, — несправедливо.
20 секунд.
Смотрю, как он глотает слюну, как напрягается линия челюсти. Он скользит взглядом по залу и вдруг… останавливается на мне. Нет-нет, Слава. Даже не думай.
15 секунд.
Он прыгает со сцены. Ограничительный барьер? Нет, не слышал. Секьюрити? Не беда.
10 секунд.
Он уже рядом. Челка мокрая, дыхание сбивается, как после стометровки.
— Тайна, поможешь мне? — Я смотрю в его красивые серо-голубые глаза, а в памяти всплывает первая строчка из нашего с мамой списка желаний: «Вдарить по тарелкам при зрителях».
Слава чувствует, что я дала слабину, не дожидаясь ответа, хватает меня за руку и тянет за собой.
Я в таком шоке, что выполняю все действия, будто под гипнозом. Плетусь за ним, послушно выполняю приказы, будто я его марионетка. Шумка подсаживает меня на ограничитель, затем сам перепрыгивает ограждение и подхватывает меня с обратной стороны. Я не верю в происходящее и все время оглядываюсь, прорабатывая в голове план отступления.
Слава ловко забирается на сцену и протягивает мне руку.
— Доверься мне. Представь, что ты в школьном репетиционном зале.
— Слав, я никогда не выступала… — шиплю я. Он вытаскивает меня на подмостки.
— Все когда-то бывает впервые.
О боже… Меня слепят прожекторы. Позади пустующая барабанная установка. В жизни не садилась за нее на публике. Палочки? Как они оказались в моих руках? Мозг утопает в тумане.
— Ноты у тебя под ногами! — кричит Слава и показывает вниз. Он уже настраивает свои педальки.
Я едва его слышу. Гул зала смешивается с шумом от прилива крови к голове. Сгибаюсь, хватаю листок, бросаю взгляд на тактовую сетку и расстановку ударов. Ничего сложного, если отключить панику.
5 секунд.
Делаю глубокий вдох, как перед прыжком в воду, и задерживаю дыхание. Скрещиваю палочки: пять, шесть, семь, восемь. Задаю темп — бью по барабану. Простой ритм, четыре четверти, подчеркнутая вторая доля.
Слава подхватывает: удар сверху вниз, чистый, акцентированный. Его «Фендер» (Fender — американская компания, выпускающая гитары и другое музыкальное оборудование. — Прим. ред.) выдает мягкий перегруз: метал с характером. Он держит ритм — восьмушки, акценты на четвертях, отголоски фанка. Мы не репетировали, не договаривались — мы вообще едва знакомы! Кажется, мы оба не знаем, что делаем. Но, черт возьми, это работает!
Я ловлю его темп, он — мой грув. Между нами происходит музыкальная телепатия: каждый слышит не только музыку, но и пространство между звуками.
Слава настороженно поворачивает голову, будто выныривает из собственных мыслей. Ощущаю, как в нем борются два разных состояния: то ли надежда, то ли сомнение — я не успеваю распознать. Губы приподнимаются в знакомом движении, но улыбка не задерживается надолго. Он смотрит мимо меня, а потом кивает: коротко, почти механически — как музыкант, который отсчитывает доли, чтобы не сбиться.
— Неплохая попытка, господин Шумка, — раздается голос ведущего из динамиков. — Только без клавиш ваша композиция совсем не похожа на ту, что вы заявляли на предварительном отборе. Оставляйте свои выходки. Вы знаете, насколько серьезное у нас мероприятие.
Слава делает шаг вперед, прищуривается и говорит в микрофон так, как будто флиртует со всем залом сразу:
— Окей, котятки, мне не хватает клавиш. Технически — это провал. Это как поцелуй без языка. Есть в зале кто-то, кто знает, что такое синтезатор?
Девушки с улыбками переглядываются и принимаются стрелять размалеванными глазками. Слава умеет быть очаровательным. Парни продолжают выкрикивать дерзкие замечания, но, тем не менее, зал наполняется поднятыми руками. Не могу поверить, что он расположил к себе публику всего за пару аккордов.
— Супер, — тянет он. — А кто из вас умеет играть по нотам?
Лес рук редеет. Из глубины партера к сцене продвигается высокий юноша. Не все пуговицы на его рубашке попали в соответствующие отверстия. На нем жилет с блестками, разные носки, а шнурки на кедах развязаны и волочатся по полу. Окружающие периодически на них наступают. Маркером на его левой руке начертано: «помогите». Вижу на груди официальный бейдж фестиваля: «Федор Куролесов. Волонтер» и приписку от руки: «Не выгонять!».
— Э-э-э… Привет! — Он машет рукой, и я наконец вспоминаю, где видела его. Студент, который подрабатывает по вечерам в книжном магазине на соседней со школой улице. — Могу подыграть.
Юноша делает шаг к сцене, наступает на собственный шнурок и комично падает. Все хохочут.
— То, что надо, — с ухмылкой произносит в микрофон Слава.
Федя поднимается так же бодро, как и упал, и как ни в чем не бывало приближается к эстраде. Один из охранников пытается его остановить, но видит бейдж и пропускает за ограждение.
Я не свожу глаз со Славы: он улыбается искренне, с тем самым выражением, от которого люди прощают ошибки и забывают обиды. Он чуть наклоняется, выставляет руку — сильную, уверенную — и помогает Феде взобраться на сцену.