Ювелиръ. 1809. Полигон (СИ)

Придвинув свежий лист, я переключил мозг в режим проектирования.
Возвращаемся к заказу Великой княжны.
Идея веера-скипетра, гибрида дамского кокетства и военной власти, будоражила. Эскиз рождался быстро, штрих за штрихом.
В основу легла тяжелая, монолитная рукоять из нефрита — стилизованная булава, идеально сбалансированная под ладонь. Главный же сюрприз я спрятал внутри.
  
Кинематика раскрытия требовала точности часового механизма. В походном положении детали скрыты в теле рукояти, превращая веер в жезл. Нажатие на скрытый триггер высвобождает пружину, и стальные лепестки веером выстреливают наружу, замыкая полукруг.
На эмали — карта Тверской губернии. Реки, города, тракты — все с топографической точностью.
Рука летала над бумагой, фиксируя узлы: шарниры, стопоры, инкрустацию. Воображение рисовало картину: Екатерина Павловна на приеме, небрежный щелчок, и перед изумленной публикой разворачиваются ее владения. «Вот моя земля». Сильный жест. Именно то, что нужно амбициозной женщине.
Погруженный в расчеты жесткости пружин, я потерял счет времени. Грохот сапог на лестнице вырвал меня из транса.
Дверь распахнулась, впуская запыхавшегося Прошку.
— Принес! — выдохнул он, протягивая конверт из плотной кремовой бумаги.
Даже так? Быстро, однако.
Кабинет мгновенно наполнился ароматом духов. Вскрыв печать, я извлек листок. Почерк княгини был летящим, полным резких росчерков.
«Мастер! Ваша забота трогает. „Лира“ прекрасна, но я боюсь к ней прикоснуться, дабы не нарушить гармонию своим неумением. Приезжайте немедленно. Скука смертная, а ваш визит обещает быть познавательным. Т. Ю.»
Губы тронула усмешка. Сработало. «Скука смертная» — мой главный союзник. Для нее я — развлечение. Пусть так.
— Молодец, Прохор, — моя рука потрепала его вихры. — Сегодня ты отработал за троих курьеров.
— А что там? — мальчишка вытянул шею, сгорая от любопытства.
— Приглашение. Еду к княгине.
— К самой Юсуповой? — глаза у него стали по пятаку.
— К ней. Вели Ивану закладывать. И помоги мне собраться.
Распахнув дверцы гардероба, я критически осмотрел вешалки. Попугайские фраки с золотым шитьем остались без внимания. Роль подобострастного Поставщика Двора отменялась, сегодня на сцену выходил эксперт. Выбор пал на строгий черный сюртук, белоснежную сорочку с высоким накрахмаленным воротником и скромный жилет. Из украшений — золотая цепочка брегета. Единственный спутник — трость с саламандрой на набалдашнике. Облик должен внушать уважение, а не бросать вызов.
Прошка подавал вещи молча. Парень был смышленый: догадался, что визит связан с его бедой, но боялся спугнуть удачу вопросом. За эту деликатность я был ему благодарен.
— Ну, с Богом, — бросил я отражению в зеркале.
Во дворе уже ждал экипаж. Богатырь-Ваня держал дверцу, изображая статую серьезности.
Устроившись на сиденье, я бросил взгляд на крыльцо, где застыла маленькая фигурка ученика. Экипаж тронулся, набирая ход. Колеса застучали по брусчатке, унося меня к Мойке, в один из богатейших домов Империи.
Карета, описав дугу, нырнула в парадные ворота дворца Юсуповых, колеса зашуршали. Выбравшись наружу и перенеся вес на трость, я позволил себе секундную заминку.
После имперского размаха Зимнего или казарменной строгости Гатчины здесь ощущалось иное. Если императорские резиденции давили гранитом государственности, то Юсуповский дворец дышал роскошью частной, накопленной веками и выставленной напоказ. Фасад с колоннадой, мраморные львы, лакеи в ливреях, расшитых золотом до состояния брони — все это кричало о деньгах. О старых, очень длинных деньгах.
Швейцар распахнул двери с поклоном, достойным встречи посла иностранной державы.
В вестибюле прохлада и буйство камня. Мрамор — белый, розовый, зеленый — захватил пространство: от пола до перил лестницы, уходящей вверх широким каскадом. Из ниш с холодным равнодушием взирали античные боги, а хрустальная люстра размерами могла поспорить с моей мастерской.
Поднимаясь по ступеням, я ловил себя на странном ощущении, воздух здесь казался насыщеннее. Пахло воском неуловимым ароматом богатства, который невозможно синтезировать искусственно.
Лакей вел меня сквозь бесконечную анфиладу. Интерьеры меркли перед содержимым рам.
Стены были плотно зашиты шедеврами: Рембрандт, Рубенс, Тьеполо. Полотна, ради которых директора музеев будущего готовы были бы продать душу, здесь висели с небрежностью семейных фотокарточек. Проходя мимо, скользя взглядом по темным фонам и сияющим ликам, я физически ощущал плотность капитала, конвертированного в искусство. Юсуповы жили внутри музея, чувствуя себя в нем как рыбы в воде.
Наконец, процессия остановилась перед высокими белыми дверями с золоченой резьбой. Лакей торжественно распахнул створки:
— Мастер Григорий Саламандра!
Белый колонный зал, залитый светом из огромных окон, подавлял своим объемом. Белый мрамор, белая лепнина, белая мебель — и посреди этой ледяной роскоши два ярких пятна.
Хозяева.
В глубоком кресле, обитом голубым бархатом, восседала княгиня Татьяна Васильевна. Слухи не врали, но реальность оказалась интереснее: в свои сорок она легко дала бы фору молодым фавориткам. Статная, с точеным профилем и глазами, в которых светился острый, опасный ум. Шею обвивало ожерелье из жемчуга такого калибра, что мое профессиональное сердце пропустило удар.
В соседнем кресле, небрежно закинув ногу на ногу, расположился супруг — князь Николай Борисович. Живая легенда екатерининского века, дипломат и меценат, переживший трех императоров. Старик листал книгу в кожаном переплете, облачившись в домашний шлафрок из китайского шелка, чья стоимость, вероятно, превышала годовой бюджет моей мастерской.
Изрытое морщинами лицо застыло маской вселенской скуки. Однако стоило мне войти, он поднял глаза, и я наткнулся на цепкий, оценивающий взгляд. Так старый коллекционер смотрит на любопытный экземпляр.
Поклон вышел достойным — без лакейского подобострастия, с уважением. Как мастер приветствует знатоков.
— Ваше Сиятельство, княгиня. Ваше Сиятельство, князь.
Татьяна Васильевна отложила веер, разглядывая меня с нескрываемым интересом.
— Проходите, мастер, — ее голос оказался низким, грудным. — Мы ждали вас. Ваша «Лира»… она интригует.
Кивок в сторону столика, где в солнечном луче раухтопаз казался прозрачным, а золотые ветви горели огнем.
— Рад, что она обрела достойное пристанище, — отозвался я, приближаясь. — Однако красота требует технического обслуживания.
— Приступайте, — лениво бросил князь, не отрываясь от чтения. — Продемонстрируйте вашу магию. Секретарь запишет.
Из тени материализовался неприметный человек с блокнотом — управляющий.
Начался инструктаж. Здесь я был на своей территории, поэтому говорил четко, переключаясь в режим технического эксперта в ювелирном деле.
— Правило первое: стерильность. Механизм открытого типа, пыль для него — смерть.
Из кармана появилась мягкая кисточка из беличьего меха. Я продемонстрировал технику смахивания пылинок с эмалевых крыльев.
— Касание только ворсом. Никакой ветоши, никаких пальцев. Эмаль прочна, но торсионы подвеса тоньше волоса. Одно грубое движение — и полет прервется навсегда.
Управляющий скрипел пером, княгиня следила за манипуляциями, не моргая.
— Второе: терморежим. «Лира» оживает от тепла, но перегрев фатален. Избегайте каминных полок при растопленном очаге. Палец указал на микроскопические дренажные отверстия в корпусе.
— Третье: акустика. Серебро окисляется. Чтобы голос «Лиры» не тускнел, струны требуют ухода.
  
На свет появился флакон с винным спиртом и лоскут замши.
— Спирт. Исключительно чистый спирт. Никаких масел — они убьют резонанс.
Смочив замшу, я едва ощутимо прошелся по металлу. Струны отозвались чистым звоном.
— Слышите? Она поет.
Завершив демонстрацию и спрятав инструменты, я выпрямился. Презентация удалась: перед ними стоял эксперт, знающий цену своей квалификации.