Ученик Истока. Часть I (СИ)

— Не шибко. Зато, знамо, через день да каждый день.
Вместе они заперли импровизированное стойло, закинули на плечи каждый свою ношу и, маневрируя между другими владельцами телег, зашагали в сторону пешеходного бульвара. Посреди улицы росли, каждый в своём квадрате земли, тоненькие деревца: по обе стороны от прогуливавшихся по бульвару жителей — всё те же вывески и витрины, уже куда более скромные, выдержанные в одном стиле и сделанные со вкусом. В одной из лавок демонстрировали платья — небольшая группа девиц приблизительно одного возраста стояли в метре от прозрачного стекла и в полголоса обсуждали фасон, довольно при этом скептично. Очевидно, новая коллекция по вкусу им не пришлась. В лавке напротив торговали антиквариатом — и надо сказать, неплохо торговали, потому как владелец своего небольшого дела совмещал в себе не только старьевщика, но и серого хозяина ломбарда. Пожилые и молодые, стремясь приобрести или заложить, поминутно ныряли в полумрак за узкой зарешёченной дверью.
  
— Мы к Михейру путь держим, — говорил кузнец, рассекая широкой грудью толпу, — Я тебя там оставлю с ним. Думаю, вам станется что обговорить. А сам тем временем отлучусь на час, неоконченное дело тут у меня осталось. Если в установленный срок не явлюсь, выходи от мастера сам, вертай к телеге и жди. Уразумел?
Макс чутко уловил в голосе спутника волнение, похожее, впрочем, больше на раздражение, нежели на испуг. Но уточнять, чему причиной такое изменение в настроении, не рискнул — мало ли, какие могут быть дела у кузнеца в этом городе.
— Понял.
— Сразу говорю: денег в долг на какие-нито глупости не дам, так что про амулеты всяческие и думать забудь. А суму свою сюда давай, я тебе её верну, не боись.
— Как вы жёстко с Путником-то, — внезапно проворчал кто-то за их спинами.
Максим рефлекторно обернулся в поисках источника голоса, хотя ни интонация, ни сам звук ему не понравились (присутствовало нечто нехорошее в созвучии простых на первый взгляд слов) и лицом к лицу столкнулся с древней старушкой. Дряхлая, сухая, загорелая кожа бесчисленными складками висела на костлявых руках, словно не до конца снятый с ноги чулок; пронзительные и совершенно не добрые глаза пристально глядели в его глаза, выискивая что-то, доступное только её пониманию; крошечное тело завёрнуто от шеи до колен в белоснежные воздушные шали, намотанные таким большим количеством слоёв, что даже самый яркий луч не просветил бы и половины; маленькие медные монетки, пришитые к её облачению, переливались на солнце подобно драгоценной рыбьей чешуе и пускали солнечных зайчиков. Белые от старости волосы, длинные, пушистые, как овечья шерсть, торчали во все стороны крупными воздушными перьями, как если бы старуха приручила облако и усадила себе на затылок.
— Молчи, — кратко велел Максу кузнец. Тон его сквозил неприкрытой угрозой. — Ни слова не говори ей и пойдём отсюдова пошустрее.
Что-то в облике старушки необъяснимо напугало юношу, хотя, в общем-то, первое впечатление о ней создалось как о весьма безобидном существе — парень здраво решил прислушаться к словам своего товарища и проигнорировать странную женщину, пусть это и не совсем вежливо. Она чем-то смахивала на привокзальную цыганку, такую же враждебно настроенную и ловко маскирующую свои истинные намерения под заботу и дружелюбие, и мать с младых ногтей заклинала сыновей никогда с ними не связываться. Сделав уже несколько шагов прочь, Макс обернулся на неё ещё раз и заметил, с каким раздражением она раздула висячие ноздри — волна иррационального страха прокатилась по его спине, и он торопливо потопал прочь.
— Это что было? — спросил он у Спара, когда подозрительная переливающаяся бабулька растворилась в толпе за их спинами, будто её никогда и не было.
— Жрица Света, — поморщился кузнец, раздвигая скопления людей своей величественной фигурой подобно волнорезу. — Они тут, что худо, частые гости: уж сколько жалоб написано на них от народа разных городов, да токмо разве запретишь им входить? И как ты верно углядел, не «кто» это был, а «что» — прескверные твари, если увидишь такую вот бабу ещё где-нито, ни за что с ними не говори, не обращайся первый и не отвечай.
— Жуткая какая.
— Это верно, подлеток, жуткая — это ты мягко стелешь. Жрицы людьми управлять любят, в голову им крадутся и мысли путают. Когда по безделице, а когда и по-крупному пакостят — да токмо, видно, боги их и верно живы, потому как до сих пор никто ещё пальцем не пошевелил, дабы их навеки изгнать. Жрицы думают, что токмо они магией править имеют право, а все остальные, видите ли, не достойны, потому как в их богов не веруют, а значит, без благословения колдовством занимаются и ауру мира портят. Ауру мира, ёк-макарёк!
Приятное уху русское ругательство немного привело Макса в чувство — гусиная кожа никак не сходила с его побледневших рук.
— А таких, как ты, они терпеть не могут, Путников-то, — продолжал Спар, хмурясь. — Потому как Путники, по их словам, нарушают завет их богов и промеж миров странствуют, а на это, видите ли, только у богов разрешение имеется. Вернее сказать, у их богов. Словом, не вздумай с ними заговорить. Одно словечко — и они из тебя что угодно сотворят, в кого угодно превратят, а тебе это очень не понравится.
Максим, правда, и не собирался разговаривать с пугающими старушками даже без наставлений Каглспара, но пояснение вселило в парня ещё больше уверенности в этом решении.
Они дошли до конца бульвара, прошли мимо веранды, украшенной цветами, под белой вывеской «У мадам Принбеллы». Нырнули в тёмный влажный переулок, где моментально стихли звуки радостного центра, поплутали немного по хитросплетениям сумрачных улочек и вышли неожиданно к двухэтажному дому с позолоченными деревянными балками. Надо отметить, что на пошарпанной позолоте лоск и презентабельность здания и закончились: покосившиеся наличники печальных мрачных окон, расползшиеся со временем доски крыльца, облезшие перила, продавленное кресло на микроскопической веранде — складывалось не только не самое приятное, но и довольно отталкивающее впечатление. Над входом висела вывеска, но и теперь Путник не смог разобрать, что на ней написано — видимо, если речь местная ничем не отличалась от русского языка (что очень странно), то письменность однозначно была иного толка.
Кузнец толкнул незапертую дверь, они вошли в полумрак большого торгового зала, уставленного всевозможной высоты и ширины прилавками — объединяли их только торчащие во все стороны шляпки гвоздей и толстый слой пыли. На неровных подставках ржавели копья, на крючьях вдоль стен висели мечи, на столах грудами валялись ножи и клинки всех форм и размеров, на стойках кое-как повисли тяжёлые латы и лёгкие кожаные доспехи. Унылое зрелище — словно этой лавкой уже много лет никто не интересовался. Кому бы она ни принадлежала, хозяин занимался торговлей из рук вон плохо, за порядком не следил и даже визит потенциальных покупателей не заметил…
Впрочем, как раз с этим-то заключением Максим и поторопился: стоило звякнуть дверному колокольчику, на втором этаже раздался топот чьего-то тяжёлого тела, и несколькими секундами позже по жалобно скрипящей лестнице, разбрасываясь ругательствами, сбежал вниз круглый как бочка старик в несвежей рубахе и бриджах, босиком. Одна ладонь у него была обвита каким-то непонятным полупрозрачным платком, в другой он сжимал изогнутый нож с искусно выточенной рукоятью.
— А ну, разбойники! — заорал он, выискивая в полумраке зала фигуры интервентов. — Я вам покажу — грабить Путника Михейра, магистра Воздуха!
  
— Будет тебе, магистр, — сдерживая иронию, пробасил Спар. — Кузнец я, на магистра Хаоса работаю, другого Путника вот привёл.
— А? Кто это? — владелец лавки уставился подслеповато на скрытую в тени фигуру Макса. — Захарка, ты?
— Да ты спятил, старик, что бы тут забыл Захария? — рассмеялся здоровяк. — Новый это, Максимом кличут.
Пожилой Путник ещё какое-то непродолжительное время всматривался в их лица, может, выискивал в них отпечаток лжи или иного скрытого мотива появиться здесь, но потом опустил нож и расслабил скрюченные сухие пальцы: полупрозрачный платок на свободной руке исчез, пустив вокруг себя лёгкую и свежую волну ветерка. Макс впервые собственными глазами увидел магию: то, что он ошибочно принял за ткань, на проверку оказалось плотно сжатыми воздушными потоками.