Ученик Истока. Часть I (СИ)

Плуша воспринимала город положительно — любовь к большому скоплению людей и других лошадей отчётливо проявлялась в том, как бодро и с нахрапом шагнула она на массивный крепостной мост. А Путник, всё ещё сжимая свою ношу с неистовой силой, пытался восстановить дыхание и пульс.
— Хорошо отыграл, молодец, — тихо сказал Спар, когда отъехали на достаточное от поста расстояние. — Даже я поверил.
  
— Я не играл, — выдавил Макс, борясь с несвоевременно подступающей панической атакой. — Просто подумал, что буду делать, если в вашем королевстве предусмотрена смертная казнь за контрабанду.
— Да угомонись ты, ничего дурного мы не наделали. Не стоит эта докука твоих страданий, — усмехнулся кузнец. — Я тебе опосля поясню, почто вся эта тайна, а пока — добро пожаловать в Эфпир, мой беспокойный спутник.
На повозку упала тень. Только когда опасность миновала, Максим смог отвлечься от невесёлых предсказаний собственного повешения и оторвать взгляд от перекопанного сена. Они подъезжали к стене — нет, Стене — гигантской и неприступной, из серого шлифованного булыжника — удивительно, как только он не обратил внимание на её гигантские размеры раньше: ведь не заметить нечто столь грандиозное, особенно по меркам средневекового мира, было из ряда вон. Путник против воли вспомнил про «Атаку Титанов» и невольно присвистнул — пожалуй, эта стена могла бы выдержать не одного великана.
Подъёмный мост под копытами Плуши ни разу не дрогнул — крепко подогнанные одна к другой доски, вне всяких сомнений, успели за свой немалый век пропустить в Эпфир не одну тысячу телег, но ни дожди, ни спотыкающиеся животные, ни окованные железом колёса не потрепали их внешнего вида и не истощили их твёрдости. Матовые от пыли цепи толщиной с Максову ногу, натянутые не плотно, свободно уходили высоко вверх — к оконцам поросшего ржавым мхом баркабана (это ж какого размера должна быть лебёдка, чтобы такие цепи тянуть, успел спросить себя юноша), впереди маячили спешно движущиеся очертания людей в пёстрых карнавальных костюмах, простых рабочих накидках и невзрачных мантиях… Нависшие над въездом в город машикули, правда, слегка сбивали с города флёр средневековой романтичности.
— Варницы, — проследив за его взглядом, покивал Каглспар. — Ведаешь, почто они?
— Для обстрела вражеского войска, — поднапряг память Максим и вспомнил-таки случайно прочитанный на уроках истории параграф учебника. — У самого подхода к крепостным воротам.
— Недурно, — кузнец одобрительно кивнул.
По мосту перекатили через глубокий ров — аккуратно заглянув за борт телеги, парень одним глазком зацепил его неровное, перекопанное дно с повсеместно чернеющими прогалинами нешироких кратеров. Предположив, что раньше в него вкапывали противопехотные колья, он вздрогнул от прокатившегося по загривку холодка и, сам не понимая, что его так встревожило, спешно перевёл взгляд. К довольно узкому проезду сквозь двухступенчатые ворота вела двухполосная брусчатая мостовая, обнесённая каменным забором — всё как в классических книгах о замках и средневековых крепостях, — и так называемая полоса встречного движения оставалась свободной, даже несмотря на то, что телеги только въезжали в Эпфир и за всё то время, что стояли на тракте случайно встретившиеся Макс и Спар, ни одна не покинула его стен. С соблюдением закона тут строго.
Практически сразу после того, как повозка попала за стену, они очутились на одном из семи широких лучей, ведущих к здоровенному по местным меркам круговому перекрёстку. Привыкший жить в условиях миллионного города, юноша с удивлением обнаружил, насколько хорошо устроено здесь транспортное движение: правила, и это он понял сразу же, полностью копировали Земные (правда, возможно, немецкие, потому что в Эпфире возничие позволяли себе обгонять менее расторопных извозчиков справа); для пешеходов обустроили специальные дорожки — вроде как тротуары — и даже отгородили эти тропки деревянными парапетами от проезжей части; для оптимизации движения повозок и телег мелькали то тут то там местные аналоги регулировщиков; присутствовала даже разметка. Словом, как в Москве прошлого столетия, до изобретения светофоров и катастрофического наплыва машин. Обежав взглядом доступное пространство, Максим вдруг выпучил глаза и так подался вперёд, что едва не вывалился из телеги: на углу одного из трактиров висел дорожный знак! Деревянный, нарисованный от руки, но знак! У них даже скорость ограничивают в черте города!
И нигде ни навоза, ни грязи, такими глубокими стереотипами въевшихся в память любого школьника, кто находил в себе силы не спать на уроках истории. Всё облагорожено, аккуратно, чисто и красиво, кое-где вдоль фасадов жилых домов даже цветы в кадках растут. Это совсем не дремучая дикость!
— Помнится, раньше Эпфир совсем иначе выглядел, — задумчиво протянул Спар, но, заметив восхищённое лицо спутника, не без удовольствия мотнул головой и с улыбкой продолжил: — Всё Путники расстарались, им исполать! Принесли из иных миров и культуру, и обычьи новые, многому научили — не сразу, право, да и не всё нам по душе пришлось, но коль прижилось — знамо, благое это новое. В маленьких городах, право, не так всё, но там и времени меньше, чтобы эдакой красотой заниматься. Там иная прелесть, деревенская.
— Говоришь как Есенин.
— Кто это?
— Да так, — Макс улыбнулся. — Был в моём мире такой поэт.
На круге свернули в центр, проехали вглубь города по широкому проспекту. Юноша вращал головой так, словно она крепилась к плечам за ниточку, настолько ему интересно было рассматривать Эпфир. Да и было на что поглядеть!
Разноцветные вывески частных магазинов с непременно движущимися изображениями и переливающимися надписями — разумеется, зачарованные магией — не оказывали никакого влияния на привыкших к ним горожан, но заезжих деревенщин, странствующих торговцев и всех других, кто оказался в городе случайно или впервые, гипнотизировали и завлекали. Атласные гирлянды, растянутые над улицами, под порывами лёгкого ветерка махали приветственно въезжающим гостям треугольничками флажков. Со всех проулков стекалась к торговому ряду разношёрстная толпа: люди в мантиях и дорожных накидках, грязные и утомлённые долгим маршрутом, с просветлевшими лицами разглядывали витрины; окрестные жители, широкоплечие работяги обоих полов, переглядываясь, тыкали пальцами в выставленные товары, подбирая что подешевле да понужнее; жители города, румяные и сытые, в хорошей, но не шибко вычурной одежде, слонялись стайками от продавца к продавцу, выискивая каждый что-то конкретное и не гнушаясь торговаться. Только знати в её классическом представлении нигде Максим не заметил — лишь однажды навстречу проехала двуколка-кабриолет, запряжённая таким красивым конём, что юноша едва шею не свернул, пока провожал его взглядом. На облучке сидел немолодой возница, а за спиной его, закрывшись от солнца крышей, восседала какая-то дама — рассмотреть лицо с улицы возможным не представлялось, но парень хорошо запомнил лёгкое серое выходное платье и сложенные на коленях белые перчатки.
Тем временем Плушу уже заворачивали на одну из «парковок»: большую площадь, окружённую подъездными дорогами со всех сторон, пространство которой было разделено рядами деревянных ограждений на бесчисленное множество отсеков, закрывающихся воротцами. Спар вогнал телегу на свободное место, спрыгнул с козел и оперативно привязал кобылу за поводья к одной на весь ряд горизонтальной балке. Вырезанные на дереве символы, которых Макс сначала и не заметил, вдруг вспыхнули фиолетовым и призывно заморгали, горя то ярче, то слабее.
  
— Да сейчас, сейчас, неугомонные, — проворчал кузнец, достал из кармана кошель и опустил в ящик несколько медных монет. Фиолетовый свет сменился голубым и моргать перестал. — Времена идут, сменяются поколения, но что-то в этом мире остаётся вечным — плата за всё, на что падает глаз.
— Знакомая картина, — усмехнулся парень, успевший за всем этим великолепием позабыть и о посте досмотра, и о потенциально запрещённых перевозках, в которые его втянул Каглспар, и о деле, по которому они оба в этот город и приехали. — И много требуют?