Свет твоих глаз (СИ)
― Тренер работает с Найджелом всего один месяц по специальной программе. Эту команду парень пока не освоил. Рано.
― Искать домработницу его тем более не учили… ― подытожила я.
Очки лежали метрах в трех от того места, где сидел Скворцов. На этот раз им не повезло: падения на камни одно из стекол не пережило.
― Очки разбились. У тебя есть запасные? ― оповестила Эдуарда, подбирая испорченную вещь.
― Да, в машине, но в них стекла обычные, без затемнения. ― Скворцов, похоже, немного пришел в себя и успокоился. Голос его звучал намного ровнее, чем за пару минут до этого. ― От яркого света они меня не спасут. Я уже хапнул лишнего освещения и сейчас вообще ничего не вижу.
― Понятно.
Теперь мне и правда было понятно, отчего Эд так распсиховался. Мало того, что я не отзывалась, так еще и очки разбились, и специальный поводок-трость Найджела остался в машине, а без него лабрадор не мог помочь хозяину сориентироваться в окружающей обстановке.
Со сломанными окулярами в руке я, наконец, дохромала до Скворцова, уселась рядом, сунула в его ладонь обломки. Эдуард ощупал их, скривился, убедившись, что одно стекло отсутствует. Засунул оправу в нагрудный карман.
― Так почему ты не откликнулась, когда я тебя звал, Ника? ― потребовал ответа.
― Не слышала. Вроде и сидела не так далеко, но задумалась сильно.
― Задумалась? ― с сомнением повторил Эдуард. ― Хотя ― да. Впервые у моря, на пустынном пляже, в тишине…
У меня от сердца отлегло: кажется, Эд понял! Поверил! Уже легче…
― Что будем делать? В машину и домой?
Уезжать мне ужасно не хотелось, но я обязана была предложить это! Все-таки Эд остался и без очков, и ― на время ― без тех остатков зрения, что у него были. Отчасти по моей вине.
― Ты хочешь уехать?
― Не так чтобы очень…
― Значит, остаемся. У нас вроде еще пикник намечался.
И тут мне на глаза навернулись слезы! В очередной раз.
Какой же он все-таки удивительный ― мой хозяин! Сидит, ослепленный, выдернутый из своей более-менее понятной, привычной и безопасной жизни, и думает о моих желаниях!
― Хорошо! Спасибо! ― выдавила я через спазмы в горле.
― Поможешь мне добраться до коврика под навесом? ― он встал, протянул мне руку, помог подняться.
― Да, да! ― я сжала сильную широкую ладонь, повела Эда к навесу, стараясь шагать с ним вровень и в ногу. Вдохнула поглубже и выдала то, что зрело на сердце и просилось наружу. ― Ты не думай! Я бы ни за что не оставила тебя одного! Хоть на пляже, хоть еще где-то!
Эд молча повел головой, стиснул покрепче мои пальцы.
― Вот и не оставляй, ― произнес еле слышно и больше ничего не добавил.
Я посмотрела на него искоса и поняла: объяснять свои слова Скворцов не станет. Что он имел ввиду ― мне придется догадываться самостоятельно.
Он хочет, чтобы я осталась у него работать, когда закончится мой испытательный срок? Или за его просьбой скрывается что-то более глубокое и значительное?
Не буду думать об этом сегодня…
Нет, буду! И сегодня, и завтра, и через неделю.
Пока не найду в себе ответ – честный. Единственно возможный.
Добравшись до навеса, я снова усадила Эда на один из ковриков для йоги. Посмотрела на часы: время близилось к полудню. Учитывая, что завтракали мы в семь утра, желудок начал подавать ненавязчивые пока сигналы о том, что можно бы и перекусить.
― Ты не против, если я начну понемногу готовиться к пикнику? ― спросила у Скворцова.
― Начинай. Помочь, извини, не смогу.
По тону, по лицу Эда я поняла: это не камешек в мой огород, а сожаление. Как будто Эдуарду было важно разделить со мной приятные хлопоты.
― Можешь, ― поспешила заверить его.
Когда моя мамочка слегла, а я ухаживала за ней, она тоже часто вздыхала, что чувствует себя бесполезной обузой. Тогда я стала придумывать для нее всякие посильные задания. Теперь я решила провернуть тот же номер с Эдуардом.
― Можешь! ― заверила твердо.
― Чем? ― разумеется, он не очень-то поверил.
Вместо ответа я поставила ему на колени ящичек с ложками, вилками и столовыми ножами ― с зазубренными лезвиями и скругленным кончиком.
― Вот тут столовые приборы. А вот салфетка, ― я вложила в ладонь Эда небольшое вафельное полотенце. ― Будет здорово, если ты протрешь каждый предмет отдельно.
― Но я не смогу увидеть, насколько хорошо протер его!
― Мы не в ресторане, Эд. Как протрешь, так и ладно.
― Уговорила. Куда перекладывать то, что уже вытер?
Ура! Согласился!
― Сюда, ― я подала Скворцову пластиковый тазик.
Он занялся делом. Неторопливо, сосредоточенно. Ну и хорошо. Торопиться нам некуда.
― А еще ты можешь рассказать мне что-нибудь интересное, ― мне хотелось, чтобы Эдуард отвлекся от грустных мыслей.
― Например? ― он заинтересованно приподнял брови.
― Вот я ничего не понимаю в плитке. Чем та, что для пола, отличается от той, что для стен? Как ее вообще делают?
― Тебе правда хочется это знать?
― Да, очень! Люблю открывать для себя новое.
Эд хмыкнул ― скорее, одобрительно, чем недоверчиво, и начал, как он выразился, «с азов». Через полчаса я знала о производстве плитки если не все, то значительно больше, чем среднестатистический покупатель. Состав каолиновых смесей, производственный цикл, устройство печей для обжига, способы нанесения матовой и глянцевой глазури…
Скворцов словно впервые получил возможность рассказать кому-то о том, что было важно ему самому. Он делился тонкостями, вспоминал, с какими проблемами сталкивался и как их решал, делился опытом так, будто я собиралась открыть такое же производство и пришла к нему за советом.
Я не просто слушала его ― я им любовалась. Таким увлеченным, вдохновленным, оживленным я Эда еще не видела! И таким он нравился мне еще больше! Почему я раньше не замечала и не ценила в людях страсти к любимому делу? Где были мои глаза? Мама всегда много работала, но в детстве мне казалось, что это ради меня, ради денег. Может, я ошибалась? Вдруг ей просто нравилось преподавать? Передавать знания?
Столовые приборы давно были вытерты и отодвинуты в сторону. Эдуард забыл о них, забыл о пикнике. Я расставила на клеенке контейнеры с сэндвичами, салатами, обжаренными в кляре кусочками рыбы, разложила бумажные салфетки и даже откупорила безалкогольное вино. Но, чтобы не прерывать Скворцова, продолжала шуршать пакетами и изображать неторопливую деятельность.
Эдуард сумел притормозить сам.
― Ника, дай-ка воды. В горле пересохло, ― попросил с улыбкой. ― Такое чувство, что я тебе целую лекцию прочел.
― Приблизительно так это и выглядело, ― пошутила я и вложила в протянутую руку полулитровую пластиковую бутыль с питьевой водой. ― Лекция, кстати, была очень увлекательной! При случае не откажусь послушать еще.
― Только при условии, что сама будешь задавать вопросы.
― Обязательно! Кстати, ты с чем сэндвич хочешь?
― А какие есть варианты?
Вариантов было два, сэндвичей ― четыре. Эдуард заявил, что мы должны поделиться по-дружески и попросил один с ветчиной и огурцом и другой ― с курицей и ананасом. Мне достались такие же.
Вино мы пили из пластиковых стаканчиков ― по-простому, можно сказать, по-студенчески. Салат жевала я. Эд предпочел консервированные оливки. Я догадывалась ― почему: их можно было брать наощупь, пальцами и не опасаться, что промахнешься.
Зрение к Эду возвращаться не спешило, и обедать ему пришлось вслепую. К счастью, мой хозяин сумел как-то отодвинуть переживания по этому поводу и продолжал общаться, улыбаться и шутить. Я поражалась тому, какой он, оказывается, харизматичный, когда не хмурится и не впадает в мрачность. Не понимаю. Категорически отказываюсь понимать, как так вышло, что он до сих пор не женат!
Сэндвичи были съедены.
― Что там еще вкусного у нас есть? ― поинтересовался Скворцов.
― Рыба в кляре.
― Костистая?
― Нет, я все косточки выбрала. Будешь?