Любовь на проводе (ЛП)

— Не начинай на меня наезжать по-родительски, Грейсон.
— А ты не делись своими сокровенными чувствами с кем попало, Люсиль.
Мы смотрим друг на друга. Из динамика у холодильника доносится сальса. Майя мирно занимается домашкой, а Матео под шумок вливает в паэлью бульон.
Я не хочу ссориться с Грейсоном. Никогда не хочу. Он — мой постоянный ориентир, опора, мой якорь. То, что между нами не сложилось как у пары, не значит, что исчезла любовь. Долгое время мы были вдвоём против всего мира. И он привык знать обо мне всё. Каждую мысль, каждый страх.
  
А теперь я вывалила всё — совершенно незнакомому человеку.
— Я понимаю, почему ты расстроен, — говорю искренне. — Но если и злиться, то на нашу дочь.
— Эй! — возмущается Майя.
Уголки губ Грейсона дёргаются.
— Мы с Майей уже обсудили, что нельзя устраивать перевороты в твоей личной жизни без согласования.
— Теперь только командные операции, — кивает Майя. — С подписью и утверждением обоих пап.
— Обоих, — одновременно произносят Матео и Грейсон.
Я ошарашенно смотрю на Матео. Он обычно не вмешивается.
— И ты туда же? Предатель.
Он пожимает плечами:
— Я тебе годами намекаю, что пора уже начать встречаться с кем-то.
Майя показывает ему большой палец.
— Всё честно. Оба папы. Как договаривались.
— Великолепно, — закатываю глаза.
— Не надо мне тут выступать, — возражает Грейсон, снова взмахивая поварёшкой.
Матео мягко ловит его за запястье и уводит руку обратно к сковороде. Но Грейсон уже не готов притворяться, что готовит — он отходит от плиты и идёт прямо ко мне.
Из футболки с надписью «ЖРИ МИДИИ БЕРТЫ» он наконец переоделся в тёплый свитер с закатанными рукавами — значит, почти закончил очередной арт-проект.
Он останавливается в шести дюймах от меня, скрещивает руки на груди и смотрит так, будто хочет прожечь дыру взглядом. Вот только пугающе у него не выходит совсем.
Матео за его спиной героически спасает ужин.
— Я буду на тебя зол ближайшие три-шесть месяцев.
Я протираю лицо ладонью.
— Ладно. Как хочешь.
— А ты не хочешь узнать, почему?
Я нащупываю рукой сырную тарелку. Только «манчего»22 может меня спасти.
— Я и так знаю. Я расчувствовалась в разговоре с кем-то, и тебя рядом не было. Я рассказала о своих страхах не тебе.
— Нет.
— Нет?
— Нет, — повторяет он. — Я злюсь, потому что тебе было плохо, а ты мне не сказала. А это прямое нарушение клятвы, которую мы дали друг другу под качелями — в возрасте четырёх и пяти лет.
Он раскрещивает руки, выхватывает у меня кусочек сыра и кидает в рот. Жуёт злобно. Глаз не отводит.
— У тебя в сердце боль — и я этого даже не заметил.
Я смягчаюсь.
— Я и сама про эту боль толком не знала, — тихо признаюсь. — Пока не начала говорить вслух.
Он изучает моё лицо. Морщины у глаз разглаживаются.
— Мне не нравится, что ты так себя чувствуешь.
— Мне тоже, — я вдруг улыбаюсь. — Но именно поэтому наша гениальная дочь позвонила на радиостанцию, да?
— Кстати о ней. Майя говорит, они зовут тебя в эфир. Ты согласишься?
Я пожимаю плечами. На другой стороне кухни Матео выключает плиту. Майя спрыгивает со стула и хватает со стойки стопку тарелок. Всё, как всегда. Звук негромкой музыки. Звон посуды. Хлопок ящика со столовыми приборами, который никогда не закрывается до конца. Здесь, в этом доме, одиночество будто отступает. Здесь проще поверить, что всё в порядке.
— Я думаю... — я прикусываю губу.
Думаю о женщине, что говорила по телефону про смелость. Об Эйдене с его растрёпанными волосами и честными глазами. Об ощущении, будто внутри что-то зудит, зовёт вперёд — когда я стояла в той студии, в наушниках, слыша в них не только эфир, но и новое, неожиданное «возможно».
«Ты что-то началось той ночью, Эйден. Хотел ты этого или нет».
— Я думаю... я хочу попробовать что-то другое.
***
После ужина мы перебираемся от кухонного стола с разнокалиберными ножками на самый уютный диван в мире — тот, что стоит у окна. Грейсон, Матео и Майя отвлекают меня разговорами о чём угодно, только бы не о моей внезапной популярности. Мозг охотно уходит в отпуск: ни радиошоу, ни романтики.
Грейсон жалуется на новый заказ, который тянется уже третью неделю. Матео ворчит на придурковатого начальника — тот приказал убрать весь лёд из офисных кухонь. Майя без умолку болтает про школьный косплей на тему «Индианы Джонса», пока я заплетаю её волосы в косички и тут же расплетаю. В этой суматохе есть что-то особенно тёплое. Что-то настоящее. Мы смеёмся громко, искренне — и с каждым таким смехом внутри расползается уют.
Мы допиваем бутылку вина, потом варим кофе без кофеина. Майя, завершив дневную вахту дочери, исчезает наверх, бросив через плечо ленивое «До завтра» и пообещав датские булочки из «Скандалистки» перед школой.
Я устраиваюсь на диване, поджав под себя ноги. Матео облокачивается на плечо Грейсона. Тот проводит ладонью по его ключице и целует в висок. Я улыбаюсь.
— Так что, тебя теперь будут отправлять на свидания? — спрашивает Грейсон. — Подбирать пары?
— Без понятия, — тяну я. — Вряд ли кто-то захочет со мной встречаться после какого-то вирусного отрывка.
Грейсон выгибает бровь:
— Ты серьёзно недооцениваешь интернет.
— И Эйдена Валентайна, — добавляет Матео, зевая. Его плечи подрагивают, потом расслабляются. Он зачесывает чёрные волосы со лба. — Среди наших девушек на ресепшен у него целый фан-клуб.
— Даже у Хелен? — смеётся Грейсон. — Ей же… лет триста семь?
Матео шлёпает его по груди.
— Расскажи нам о нём, — просит он. — Об Эйдене.
— Он…
…горячий, — первое, что приходит в голову. И при этом какой-то растерянный. Не уверена, что он вообще умеет разговаривать с людьми вне студии. Он ведёт шоу о любви, но сам в неё не верит. И просит меня помочь ему снова поверить. Кажется. Я сказала ему больше, чем собиралась. И не знаю — хорошо это или плохо.
— Он милый, — наконец выдыхаю я, делая глоток кофе.
Тепло приятно растекается по горлу. Я утыкаюсь носками в диванную подушку, погружаюсь глубже.
— Очень… — вспоминаю, как он занял собой весь эфирный отсек, его растрёпанные волосы, вмятину на щеке от наушников. — …милый, — заканчиваю я после слишком долгой паузы.
Грейсон и Матео переглядываются.
— Что? — прищуриваюсь. — Что за взгляды?
— «Милый», — передразнивает Грейсон писклявым голосом. — «Он такой ми-и-и-илый».
Я запускаю в него подушку.
— А что? Так и есть. Он вообще не такой, каким я его себе представляла.
— А каким ты его себе представляла?
— Ну… типа, смутно похожим на мистера Роджерса? Не знаю. Но уж точно не… такой.
Они снова переглядываются — с тем самым раздражающим выражением, когда мысленно общаются внутри своей пары. Я закатываю глаза, ставлю кружку на столик и с громким вздохом откидываюсь на спинку дивана. Подушки смещаются, пол скрипит — и вдруг в комнате звучит голос Эйдена.
Я приоткрываю один глаз.
Матео стоит в дверях кухни, в руках у него маленькое аварийное радио из ящика с барахлом. Он пожимает плечами:
— Мне стало любопытно.
— Что именно?
Матео улыбается с явной насмешкой:
— Насколько он милый.
Я стону и закидываю руку на глаза. Из динамика льётся знакомый низкий голос Эйдена вперемежку с шипением. Матео крутит древнюю ручку настройки — снова шум, пара искажённых нот Уитни Хьюстон23 — и вот голос становится яснее. Он наполняет комнату — хрипловатый, чуть шершавый. Кофе со льдом. Дальний гул грозы.
— …а может, в этом и есть ответ, — говорит Эйден. — Что ответа нет. Не думаю, что кто-то из нас по-настоящему понимает, что делает. Но ведь мы стараемся, правда? И мне нравится знать, что ты где-то там, на другом конце. Слушаешь. А я — слушаю тебя.