Любовь на проводе (ЛП)

— А как бы это вообще работало? — медленно спрашиваю я.
Он пожимает плечами:
— Как тебе будет удобнее. Могу быть твоим гидом по «лодке любви», если хочешь.
Я пристально всматриваюсь в его лицо.
— Тебе не нравится эта идея.
— Дело не в этом, — он качает головой, покачиваясь на стуле. Потом смотрит прямо на меня. — Я скажу тебе кое-что, ладно? Только это — между нами.
  
Я киваю. Это кажется честным — особенно после всего, что я уже ему рассказала.
Он выдыхает. А я внутренне готовлюсь к какому-нибудь сомнительному признанию.
— Я… Я не понимаю, что такое любовь, — наконец говорит он. Медленно, осторожно.
Я моргаю, не отводя взгляда.
— В смысле?
Он проводит рукой по челюсти — пальцы веером. Его взгляд мечется: от моих глаз — к углу стола, оттуда — к экрану, и снова ко мне.
— Я не уверен, что она вообще существует, — произносит он неуверенно, будто сам пока не до конца это осознал.
— Ты ведёшь шоу о любви… и не веришь в неё?
— Потише, пожалуйста, — хмурится он. — Всё не так просто. Сложнее, чем кажется. Мне тяжело с теми, кто звонит. С историями, которые я слышу. Когда мы с тобой разговаривали той ночью… это был первый раз, когда я…
Он резко обрывает фразу, но не отводит взгляда. А я умираю от желания узнать, чем она должна была закончиться.
Неужели он действительно почувствовал хоть тень того, что чувствовала я?
Но он прячет это. Запирает внутри. Что бы это ни было.
— Может, мы можем помочь друг другу, — говорит он уже спокойнее. — Ты поможешь мне сохранить работу, а я помогу тебе найти твоего сказочного принца. Возможно, наблюдая, как ты влюбляешься, я снова начну что-то чувствовать своим остывшим сердцем.
— Ты ведь… — Я глотаю ком в горле. Надо сказать это, даже если страшно. Особенно потому, как он произнёс «сказочного принца» — слишком уж насмешливо. — Ты не будешь надо мной смеяться, правда?
Его лицо меняется. Смягчается.
— Ты правда думаешь, что я мог бы над тобой смеяться?
Я пожимаю плечами.
— Я понимаю, рейтинги, вирусные клипы, роль в эфире… А ты сам только что сказал, что не веришь в любовь, Эйден. Я не хочу стать посмешищем. Не хочу потом стыдиться.
Он сжимает челюсть. Он выглядит слишком уж напряжённым.
— Это не то шоу. И я — не такой человек. Я хочу сохранить не только свою работу, понимаешь? У тебя есть шанс доказать цинику, что он ошибается.
Он будто хочет что-то добавить, но замирает. Затем выдыхает, склоняет голову и продолжает смотреть на меня.
— Я обещаю, Люси. Для меня это — не шутка.
Я киваю. Он говорит правду. Я не знаю, как именно это понимаю — но знаю.
— Хорошо, — говорю я. — Я подумаю.
Он проводит рукой по затылку:
— Отлично.
Потом возвращает взгляд на экран, надевает наушники. Упрямая прядь волос снова торчит вверх — как антенна. Он что-то настраивает, ползунки бегают вверх-вниз — и я понимаю, что пора уходить. Отступаю к двери.
Я уже держусь за ручку, когда он зовёт:
— Люси?
Я оборачиваюсь.
— Да?
— Пока ты думаешь… если вдруг захочешь с кем-то поговорить, — он стучит пальцем по наушнику на левом ухе, — я буду слушать.
Что-то внутри меня откалывается, крошится, тает. Я прикусываю щёку, чтобы не улыбнуться слишком широко.
— Я тоже буду слушать, — отвечаю.
Последнее, что я вижу, прежде чем закрыть за собой дверь студии, — его профиль в полумраке. Резкие линии, чёткие углы. Но всё же я успеваю заметить уголок его улыбки — едва светящейся в голубоватом свете экрана.
«Струны сердца»
Звонящий: «Я хочу в это верить, понимаете? Что где-то там есть кто-то, кто ждёт меня. Но иногда… иногда надежда ускользает».
Эйден Валентайн: «Да. Со мной — так же».
  
Глава 9
 
Люси
На входной двери меня ждёт записка. Три слова, написанные от руки:
«Паэлья.
Явка обязательна».
Я сразу узнаю ультиматум Грейсона, хотя он и мог бы не напоминать. Каждую среду мы с Грейсоном, Матео и Майей устраиваем семейный ужин — традиция нашей странноватой, но очень настоящей семьи. Когда мы с Грейсоном стали родителями в семнадцать, перепуганные до полусмерти, мы дали друг другу слово: больше ни дня в одиночестве. Мы знали, что наша семья будет выглядеть иначе. Но главное в ней — любовь. Безмерная. Безусловная.
И вот уже много лет каждую среду Грейсон берётся за что-нибудь вычурное, в то время как Матео незаметно крутится у него за спиной — досыпает специи, помешивает, исправляет то, что муж успел натворить. Это у них своего рода кулинарный брак — странный, но сплочённый. А главное — это работает. А мы с Майей сидим на кухонном острове, грызем сыр и виноград и наслаждаемся представлением.
Майя всегда говорит:
— Ужин и шоу в одном флаконе.
Я с тоской смотрю на диван и плед с подогревом, который Майя подарила мне на День матери, потом достаю из холодильника наполовину опустошённую бутылку белого — ту самую, которую наверняка потребует Грейсон. Нахожу два не совпадающих по цвету тапка, выхожу через заднюю дверь, миную сад и поднимаюсь на крыльцо к дому Грейсона и Матео. За дверью звучат музыка и смех, и сердце у меня кувыркается в груди. Семья. Свои. Любовь. Единственная семья, какую я знала. Та, что создала сама.
Сначала я просовываю руку в щель приоткрытой двери и покачиваю в воздухе бутылкой.
— А вот и вечер спасён! — восклицает Грейсон.
Я смеюсь и толкаю дверь шире.
Майя слетает со стула — в прыжке. На радужных носках скользит по полу, прижимается ко мне и обвивает руками шею. Она уже почти доходит мне до плеча, и каждый сантиметр её подросткового роста напоминает: моя малышка стремительно превращается во взрослую. Меня это пугает. Каждый день. Я боюсь всего — перемен, будущего, неизвестности. Но сейчас просто крепче прижимаю её к себе, вдыхаю запах шампуня и думаю, что, может, я не всё сделала неправильно, раз оказалась вот здесь. Вот так.
— Слава богу, ты пришла, — шепчет она. — Папа пытается нас отравить.
Матео втискивается между нами, здоровается двумя быстрыми поцелуями в щёки.
— У него паэлья, — сообщает он шёпотом. — Я не понимаю, зачем он каждый раз выбирает самый сложный рецепт из всех возможных.
— Что ты сказал?! — окликает нас Грейсон от плиты.
— Ничего! — дружно, но вразнобой, отвечаем мы втроём. Подозрительно, конечно.
Матео выхватывает бутылку у меня из рук и тут же передаёт её Грейсону, незаметно отодвигая банку с солью. Сам внимательно изучает этикетку.
— Это та самая бутылка, с которой ты плачешь в стрессовые ночи? — уточняет Грейсон.
— Это та самая бутылка, которую ты прикончил во время своего очередного арт-безумия. Больше ничего не осталось.
Я глажу Майю по спине.
— Как в школе?
— В школе круто, — улыбается она. — Я порвала всех на трудах. Учитель запорол замену масла на учебной машине, и я показала всему классу, как надо. Веду подпольное движение по честному ремонту двигателей.
— Вот это моя девочка. А как ты…
— Никакой школы! — Грейсон машет поварёшкой, будто отмахивается ею от меня, и указывает на табурет, с которого встала Майя.
За его спиной Матео быстро добавляет в сковороду что-то зелёное.
— Меня больше интересует, где ты была, — говорит Грейсон, поворачиваясь ко мне.
— Ты же знаешь, где, — утомлённо тяну я.
  
— Знаю. Но ты всё равно заводишь разговор об уроках труда, а не о радиостанции.
— Ты всё ещё злишься.
— Я не злюсь, — отвечает он моментально и очень сердито. Снова машет поварёшкой — и кусок риса пролетает через всю кухню.
— О-о-о, — шепчет Майя.