Испытание огнем (СИ)

— Что ты видел, а? — пробормотал я, дрожащим голосом. Он не ответил, только наклонил голову и я почувствовал, как холодный пот стекает по моей спине.
Сидя на краю кровати и тяжело дыша, я почувствовал, что боль в груди начала стихать, оставляя после себя лишь лёгкое покалывание. Никак смотрел на меня, не отрываясь, его глаза светились, как два осколка обсидиана.
Я провёл рукой по лицу, пытаясь стряхнуть остатки сна, но ощущение, что амулет растворился во мне, не отпускало. Это было слишком реально для простого кошмара. Я опустил руку к груди, туда, где должен был висеть «Глаз Неба» — обсидиан с бирюзой на кожаном ремешке, который дед Исмагил дал мне. Но там ничего не было.
  
Мои пальцы замерли, ощупывая пустоту. Я нахмурился, провёл рукой по шее, думая, что, может, ремешок соскользнул, но и его не было. Сердце снова заколотилось, на этот раз от смутного беспокойства. Я начал шарить по кровати, откинул влажную простыню, ощупал подушку.
Ничего.
Амулета не было ни на кровати, ни под ней — я даже наклонился, заглянул под матрас, где обнаружил только пыль да старый носок, который, по-видимому, когда-то туда закинул.
— Куда он делся? — пробормотал я себе. Пёс наклонил голову, будто прислушивался. Его уши слегка дёрнулись, а шерсть на загривке приподнялась, словно он тоже чувствовал, что что-то не так.
Я встал, ноги были ватными, но усилием воли заставил себя двигаться. Щёлкнул выключателем у двери, и комната залилась тусклым светом благодаря старой лампе на потолке. Там я опустился на колени, заглянул под кровать ещё раз, провёл рукой по полу, но ничего, кроме пыли, не нашёл. Даже ремешка не было. Складывалось впечатление, что амулет просто испарился.
— Это уже слишком, — сказал, поднимаясь. Никак следил за каждым моим движением, его зрачки опять превратились в тонкие щели, и он вдруг глухо зарычал, глядя на меня.
Я посмотрел на свою грудь. Там, где исчез амулет, кожа всё ещё была тёплой. Пёс знал что-то, чего не знал я, и это заставило меня двигаться быстрее.
Я прошёл в ванную, босые ноги шлёпали по холодному линолеуму. Щёлкнул выключателем, и лампа над зеркалом зажглась с лёгким гудением, заливая маленькую комнату резким белым светом. Стянул с себя мокрую футболку и бросил её в стиральную машину, стоявшую в углу.
Дверца машины скрипнула и я замер, глядя на своё отражение в зеркале.
Оно было запотевшим, словно здесь недавно принимали горячий душ, хотя я точно знал, что такого не было. Но не это заставило меня остановиться.
На стекле, прямо посередине, была надпись — буквы, написанные пальцем, как будто кто-то водил по влажной поверхности. Чёткие, неровные, но легко читаемые: ИЩИ АЛТАРЬ.
Замерев, почувствовал, как кровь отхлынула от лица. Надпись казалась живой, капельки воды стекали с краёв букв, а я вдруг понял, что не могу дышать. Это было невозможно — кто мог написать такое? Катя? Нурия? Или… Азар? Я сжал кулаки, чтобы унять дрожь, но пальцы всё равно тряслись.
Медленно поднял руку, коснулся зеркала кончиками пальцев — оно было холодным и влажным. От моего прикосновения буквы слегка размазались, но не исчезли.
— Что за… — я не договорил, мой взгляд упал на собственное отражение, а потом я заметил это. На груди, прямо над сердцем, там, где во сне Нурия вдавила амулет, было красное пятно. Не ожог, а скорее след от трения, казалось, что сильно тёр кожу. Оно было ярким, свежим, с неровными краями, и слегка пульсировало, как метка на моей ладони. Я коснулся его пальцами, и кожа отозвалась лёгким жжением, но не болезненным, а каким-то… живым.
Пристально глядя на пятно, вдруг заметил, как оно начало бледнеть. Прямо на моих глазах краснота стала растворяться, словно её стирали невидимой губкой. Через несколько секунд от пятна не осталось и следа — кожа снова была чистой, только чуть тёплой на ощупь. Я провёл рукой по этому месту, но ничего не почувствовал, лишь слабое покалывание.
— Да что ж это такое… — пробормотал себе под нос, чувствуя, как усталость накатывает волной. Усталость не физическая, а какая-то глубокая, внутренняя, будто я устал удивляться, бояться и пытаться понять. Всё, что происходило, было за гранью моего понимания, и я больше не хотел с этим бороться. По крайней мере, не сейчас.
Повернул кран и холодная вода с шипением хлынула в раковину. Я наклонился, сунул голову под струю, чувствуя, как ледяные капли стекают по лицу, шее и плечам. Вода была такой холодной, что у меня перехватило дыхание, но это было то, что нужно. Она прогнала остатки сна, кошмара, страха. Я стоял так несколько секунд, пока кожа не начала покалывать от холода. Потом закрыл кран, выпрямился и вода закапала с подбородка на пол, оставляя маленькие лужицы на кафеле.
Я снова посмотрел в зеркало. Надпись всё ещё была там: ИЩИ АЛТАРЬ. Но теперь она казалась мне не угрозой, а вызовом. Вытерев лицо полотенцем, бросил его на край раковины и вышел из ванной, оставив свет гореть. Мне нужно было подумать. И, главное я уже знал: чтобы всё это закончилось, нужно найти этот чёртов алтарь.
 Глава 13. Нас утро встречает... 
Я проснулся от посторонних звуков в кухне.
Сначала подумал, что это Никак роется в своей миске в поисках завтрака. Но потом услышал лёгкий звон ложки о керамику, шорох пакета — слишком аккуратные, человеческие движения. Странно.
Я точно помнил: вчера вечером, когда ложился, в квартире никого не было.
Ночью просыпался — тишина. Даже Никак спал, свернувшись калачиком у двери.
Потянулся к телефону. Семь утра, начало восьмого. За окном — мутноватое весеннее утро, солнце ещё не поднялось выше соседних домов, но свет уже пробивался сквозь занавески.
— Никак? — позвал я шёпотом.
Пёс тут же запрыгнул на диван, обнюхал меня и ткнулся влажным носом в щёку. Значит, не галлюцинация.
Я натянул штаны, брошенные на стул, и вышел в коридор.
На кухне сидела Катя.
Она держала в руках свою огромную кружку с надписью «Кофе — моя религия», но по запаху это был не кофе, а что-то фруктовое — малиновый или какой-то другой фруктовый чайный напиток. На ней был мой старый хлопковый халат, волосы собраны в небрежный пучок.
Я застыл в дверном проёме.
— Привет, — сказал я.
Катя подняла глаза, хмыкнула.
— О, жив. Ты так крепко спал, я уж подумала, что ты в коматозе.
— Давно пришла?
— Часа два назад.
Я кивнул, подошёл к шкафу, достал турку. Медную, с потёртой ручкой.
Старый безотказный инструмент.
— Где пропадала? — спросил я, насыпая кофе. — Ты не брала трубку.
Никаких записок не оставила. Просто молча пропала.
Катя потянулась за сахаром, её рука скользнула мимо моей.
— Занята была.
— Два дня?
— Ну да.
Я поставил турку на плиту, повернулся к ней.
— Кать, серьёзно? Вот так просто — «занята», и всё?
Она отхлебнула чай, сморщилась — видимо, остыл.
— Ты сегодня какой-то нервный. Выспись сначала, потом поговорим.
— Я выспался.
— Не похоже.
Я глубоко вздохнул, сжал пальцы. Метка на ладони слегка заныла — привычное уже ощущение.
— Ладно. Давай по-другому. Может быть, ты сама хочешь мне что-то сказать?
Катя наконец оторвалась от кружки и внимательно посмотрела на меня. Глаза чуть сузились, в уголках губ заплясали капризные складочки.
— О, — протянула она. — Ты сейчас будешь устраивать сцену?
— Нет.
— Точно?
— Точно.
— Ну ладно. — Она потянулась к телефону, пролистала что-то, потом показала мне экран. — Вот, смотри.
— Что?
— Новый вариант. Огненный.
Я наклонился. На ногтях — чёрный лак с красными разводами, будто языки пламени.
  
— Красиво, — сказал я ровным голосом.
— Да? Мне сказали, что это слишком вызывающе.
— Кто сказал?
— Люди.
— Какие люди?
Катя закатила глаза.
— Ну всё, началось. Ты сегодня просто невыносим.
Она встала, с грохотом швырнув кружку на стол.