Искупление злодейки

Там она сиротливо лежали, оледеневшая от холода. Даже мыши её не ели – словно звериным инстинктом чувствовали в Дейваре опасного хищника и не рисковали приближаться к его камере.
Но для меня подобное было роскошью. Я была обязана разбить лёд между нами. Любым способом. Раз с едой не получалось, то я пыталась завести разговор – но получала в ответ лишь холодный пристальный взгляд – такой, словно ирбис хотел проникнуть в мою голову и понять – какие цели я преследую.
  
И на вопросы не отвечал, будто говорить со мной было для него равносильно разговору с неразумной молью. Тишина, что повисала в такие моменты, меня страшила – она нашёптывала вкрадчивым голосом демона, который нет-нет, да выглядывал из полированных влажных камней, которыми был выложен пол темницы.
“Ничего не получится, Элиза, – твердил демон отражений. – Ты не сдвигаешься с мёртвой точки. Просто возьми из хранилища меч и пронзи его гнилое сердце – разом всех осчастливишь. Или хотя бы готовь план побега, пока не стала жертвой резни”.
Чтобы заглушить этот дурацкий голос, я как могла – разговаривала ирбисом. Задавала вопросы, чтобы наладить связь (это мне Тия подсказала). Ирбис неизменно молчал, и это превращалось в глупый сбивчивый монолог:
“Как ваше самочувствие, господин ирбис?… подозреваю не очень? Вижу, что не очень… Наверное и спать неудобно. Я могу придумать что-то с подушкой, но… Вы, наверное, её порвёте в клочки. Но если нет – то кивните. Хм… Не киваете. Так я и думала. Кстати, на улице сегодня такая вьюга – аж с ног сбивает. Смотрительница говорит, это святая Ньяра злится, что не все её заветы соблюдают. Но по мне – это глупость, по заветам Ньяра желает всем добра, даже преступникам, с чего бы ей тревожить людей. Ой… А в кого вы верите?”
– Это такая изощрённая пытка? – хрипло предположил ирбис на третий день, когда я снова с порога начала рассказывать про погоду. – Лучше позови своих дружков. Пусть прихватят хлысты и гвозди. Позже и они всё это опробуют на собственной шкуре. А вот заговорить тебя до смерти будет проблематично. Может, пытка молчанием тебе пойдёт больше?
Это был самый длинный его монолог за всё время, так что я даже онемела на мгновение. Обрадовалась, потом ещё раз прокрутила в голове то, что сказал Дейвар, и вежливо спросила:
– А можно обойтись совсем без пыток?
– Можно, – задумчиво сказал ирбис.
– А без смерти? Без смерти – можно? – попытала я удачу.
Дейвар не ответил, только обжёг взглядом.
На этом наш разговор был окончен.
Но я порадовалась даже такому успеху. И стала перебирать в уме варианты, что ещё можно сделать. Прежде всего мне хотелось позаботиться о ранах пленника.
Из-за антимагических кандалов они заживали плохо – особенно на ладонях. Хотя Дейвар (в уме я пыталась называть его по имени) вёл себя так, будто он и в сырой холодной камере остаётся королём мира – на самом деле страдал от сильной боли. Я угадывала это по состоянию его мощного тела. На висках и упрямом лбу блестела испарина, вокруг глаз темнели круги, а его пальцы непроизвольно подрагивали. Было похоже, что у мужчины лихорадка – всё из-за воспалившихся ран.
Поэтому на четвёртый день я раздобыла лечебную мазь и воду, чтобы промыть его раны – но стоило мне приблизиться к ирбису, как он вскинул взгляд и произнёс:
– Ещё шаг – и ты умрёшь, птичка.
Тон у него был такой – что я сразу поверила – так и случится.
И не рискнула подойти.
Потом он повторял эти слова каждый раз, когда я собиралась приблизиться.
Я даже запомнила тут прямоугольный камень на полу, где начинало звучать это предупреждение. Это был камень – до края которой он мог дотянуться.
Я мысленно нарекла его “границей”, и решила для себя, что моя задача – сдвинуть её ближе. Но в итоге за следующие дни не продвинулась и на миллиметр – только теперь на границе сгрудились вещи – плед, деревянная миска с водой, кристалл для очищения, мазь от ран, чистая ткань для перевязки и засохшая уже булочка – та самая, которую дала мне повариха.
Каждая их этих вещей для меня была маленьким сокровищем.
Миску я вырезала и засмолила сама – мне подсказывала Тия – её мама раньше делала такие. Плед был у меня единственный и теперь я спала в тулупе, чтобы не окоченеть от холода. Мазь от ран отдал мне Янтар – верно решил, что я прошу для себя, а освежающий тело кристалл я выпросила у Фаиры – она поделилась им в обмен на то, что я помою за неё окна в правом крыле. Я драила их всю ночь, радуясь, что сестра вообще пошла навстречу.
Но для Дейвара все эти вещи были мусором, который не стоили его внимания.
С каждым днём я всё отчётливее осознавала – он знает, что здесь ненадолго. И что все, кто живёт в храме – обречены. Он и на меня смотрел, как на будущего мертвеца, который зачем-то продолжает дёргаться, хотя давно уже можно просто лечь и расслабиться в ожидании конца.
С момента, как я вошла в камеру Дейвара прошла почти неделя. А между тем сон о нападении на обитель продолжал сниться мне каждую ночь.
В нём почти ничего не менялось. Почти…
И это “почти” заключалось в малюсеньком нюансе…
Теперь, когда вражеские солдаты притаскивали меня к арху Дейвару – он отрубал мне голову молча, без прежних слов о гнили.
Вообще без каких-либо слов. Кажется, он даже почти не смотрел на меня. Будто и правда решил обойтись “без пыток”.
Это значило – сон о будущем меняется, если я меняю настоящее. Вот только настоящее меняться так просто не желало. Я ощущала сопротивление реальности так, будто пыталась смять застывшую глину холодными пальцами. Не получалось совсем ничего – только пальцы обдирала.
Но всё же я продолжала стараться. Не сдавалась. Не могла сдаться! У меня ещё были идеи! Время есть… Судя по некоторым признакам во сне – ирбисы напали на обитель под конец зимы. Только в то время бывают столь сильные снежные бури…
Значит, в запасе ещё несколько недель.
И одну из них я уже бездарно потратила.
***Фаира
Два десятка младших и старших сестёр собрались в церемониальном зале храма Ньяры. Под сводчатым потолком терпко пахло благовониями. В каменных чашах потрескивал огонь, на алтаре лежало подношения – свежие цветы, ленты, клыки разных зверей и хлебный ломоть.
Сразу за алтарём на пьедестале возвышался каменный трон с широкими подлокотниками, уходящая ввысь спинка была украшена искусной рунической резьбой. На этом троне было позволено сидеть лишь многоликому божеству – прародителю великого зверя и первого человека. Отцу всех существ Тиарри.
Если верить писанию, прародитель и сейчас сидел на троне. Как и на всех остальных подобных тронах в каждом священном храме – ведь Бог он на то и бесконечное создание, чтобы быть способным находиться во множестве мест одновременно. А многоликий к тому же обладает десятком разных “ликов”, и с разной просьбой можно обратиться к разным частям его духа.
Руны именно этого трона взывали к лику “Ньяра” – самой милостивой части многоликого. Считалось, что Ньяра дарует прощение и исцеление каждому, а её дух столь милостив, что она всегда готова услышать молитву чистого сердца…
Но Фаира, стоящая в зале среди других сестёр, в это не верила.
Ведь иначе справедливый многоликий бог остановил бы руку Мореллы и заткнул бы ей рот.
– Во имя света небесного, прими дар Ньяры, – певуче произносила смотрительница, занося руку с коротким хлыстом в виде упругой чёрной палки, чтобы затем резко опустить его на вытянутые руки Элизы, стоящей перед ней на коленях.
Хлыст со свистом рассекал воздух, хлёстко приземляясь на вспухшую от ударов кожу. Кисти настоятельница не задевала – ими ещё работать – но зато предплечья девушки уже были исполосованы алым. Местами выступила кровь.
  
– Да раскроется твоё чёрное сердце навстречу свету, – и снова хлёсткий удар.
Глаза Мореллы были чёрными, будто она сама была демоном. Она так старалась посильнее наносить удары, что из её идеального чёрного пучка на затылке выбилась смоляная прядь и прилипла к её взмокшему лбу.