Имперский повар 5 (СИ)

Нужно было занять сцену. Шоу должно продолжаться.
— Мука есть? — спросил я, нарушая тишину.
Хасан дёрнулся, словно очнувшись от дрёмы.
— Чего?
— Мука, — повторил я, вернувшись к рабочему месту. — Белая, пшеничная. И кусок того рассольного сыра, что я видел в корзине.
— Зачем тебе? — прищурился Омар, не выпуская из рук стаканчик с чаем. — Баклажаны ещё не готовы?
— Баклажанам нужно время, чтобы подумать о своём поведении, — ответил я, протирая стол тряпкой. — А желудок не умеет ждать. Пока суть да дело, я сделаю закуску. Amuse-bouche, как говорят французы. Или «разминка для челюстей», как говорят у нас в Зареченске.
  
Хасан что-то буркнул и кивнул одному из своих подручных. Тот метнулся вглубь склада и вернулся с бумажным пакетом муки. Сыр я уже достал из корзины.
Я высыпал горку муки прямо на деревянную доску. Сделал в центре углубление — «колодец». Плеснул туда воды, добавил щепотку соли и немного масла.
Хасан, наблюдавший за мной через плечо, презрительно фыркнул.
— Тесто? — пробасил он. — Ты будешь кормить нас тестом, повар? Мы что, бедняки, чтобы пустой хлеб жевать? У Омара денег куры не клюют, а ты…
Он хотел сказать что-то ещё, более обидное, но Омар поднял руку. Старик молчал, но его глаз внимательно следил за моими движениями.
— Не суди, Хасан, — произнёс он. — Хлеб — всему голова. Даже султаны не брезговали хорошей лепёшкой.
Я начал замес.
Это самая простая магия в мире. Мука и вода. Две субстанции, которые по отдельности не представляют интереса, но стоит приложить к ним руки — и рождается жизнь.
Тесто под пальцами становилось упругим, тёплым, живым. Я вымешивал его быстро, агрессивно, вкладывая в движения ту злость и напряжение, которые копились во мне весь день.
Потом нарезал тесто на небольшие шарики. Скалки не было. Не беда. Я взял пустую стеклянную бутылку из-под какого-то дешёвого пойла, которую заметил у стены, протёр её и присыпал мукой.
— Смотрите, — сказал я, начиная раскатывать первый шарик.
Тесто подавалось неохотно, но я давил. Тоньше. Ещё тоньше. До состояния папиросной бумаги, чтобы сквозь него можно было читать газету.
— Гёзлеме, — тихо произнёс Омар. — Ты делаешь гёзлеме.
— Именно, — кивнул я, раскладывая тончайший пласт теста. — Еда кочевников. Еда воинов. Быстро, сытно и ничего лишнего.
Я раскрошил брынзу руками. Добавил к ней целую гору рубленой петрушки и немного зелёного лука. Этой смесью я щедро посыпал центр лепёшки. Затем сложил края конвертом, запечатывая начинку внутри.
— Сковорода сухая? — спросил я.
— Сухая, — буркнул Хасан.
Я бросил первый конверт на раскалённый металл.
Пш-ш-ш…
Звук был тихим, но многообещающим. Тесто тут же начало пузыриться, покрываясь коричневыми подпалинами.
Через минуту по складу поплыл новый запах.
Если запах жареного лука — это уют, то запах печёного хлеба и горячего сыра — это гипноз. Это аромат, который пробивает любую броню. Он будит в человеке что-то древнее, детское. Запах материнских рук, запах дома, запах безопасности.
Я видел, как изменились лица бандитов. Суровые складки разгладились. Глаза перестали бегать по сторонам в поисках угрозы и сфокусировались на сковороде. Они втягивали этот запах носами, и я готов был поклясться, что слышал, как урчат их желудки.
Я перевернул лепёшку. Ещё минута — и готово.
Снял её с огня, бросил на доску и тут же, пока она была огненной, смазал кусочком сливочного масла. Масло таяло, впитываясь в хрустящее тесто, делая его золотистым и мягким.
Я разрезал гёзлеме на четыре части.
Хасан непроизвольно сделал шаг вперёд, протягивая руку. Его инстинкт главаря требовал, чтобы первый кусок достался ему.
Но я прошёл мимо него. И мимо Омара.
Я подошёл к самому молодому парню из их шайки — тощему, лопоухому пацану в слишком большой для него куртке, который стоял у дверей и жадно глотал слюну.
— Держи, — я протянул ему горячий кусок. — Осторожно, капает.
Парень опешил. Он испуганно покосился на Омара, потом на Хасана, не решаясь взять еду.
— Эй! — возмутился Хасан. — Ты попутал, повар? Сначала старшие, потом шелупонь!
Я обернулся и спокойно посмотрел на амбала.
— На кухне закон простой, Хасан. Ест тот, кто больше всех нуждается. Посмотри на него — он же светится от голода. А сытый боец — ленивый боец. Голодный — злой, но слабый. А нам нужны сильные.
Я перевёл взгляд на Омара.
— У вас на Востоке говорят: если накормить ребёнка или слабого, Аллах зачтёт это дважды. Разве не так, Омар-бей?
Старик усмехнулся в бороду. Ему нравилась эта игра. Я ломал их иерархию, но делал это с уважением к традициям.
— Пусть ест, — махнул он рукой. — У парня и правда глаза голодные.
Мальчишка схватил лепёшку, обжигая пальцы, и вонзил в неё зубы. Хруст теста был слышен, кажется, даже на улице. Он зажмурился, и на его лице появилось выражение абсолютного, чистого счастья.
— Ну, теперь остальные, — сказал я, возвращаясь к плите.
Следующие десять минут я работал как конвейер. Раскатать, начинить, обжарить, смазать. Лепёшки разлетались быстрее, чем я успевал снимать их со сковороды.
Бандиты забыли про свои заточки. Они стояли вокруг стола, жуя, перебрасывая горячие куски из руки в руку, и улыбались. Магия хлеба работала безотказно.
— Слышь, шеф… — прочавкал Хасан, доедая уже третий кусок. Масло блестело у него на подбородке. — А добавки дашь? Вкусно, зараза. Просто, а вкусно.
— Вкусно, потому что честно, — ответил я. — Там только мука, сыр и огонь. Никакой химии. А насчёт добавки…
Я перевернул последнюю лепёшку.
— На кухне есть ещё одно правило: кто работает, тот ест. Поможешь потом посуду помыть — получишь ещё.
Хасан хохотнул.
— Ну ты наглец, повар. Хасана — посуду мыть? Но за такую лепёшку… может, и договоримся.
Я снова положил кусок на маленькую тарелочку и поставил перед Омаром.
— Прошу, — сказал я. — Простая еда для сложного человека.
Омар взял кусок двумя пальцами. Понюхал. Откусил.
Он жевал медленно, глядя в пустоту. Потом вытер усы салфеткой.
— Брынза солёная, тесто пресное, масло сладкое, — произнёс он задумчиво. — И зелень…ты положил мяту?
— Немного, — кивнул я. — Для свежести.
— Это не еда гяура, — покачал он головой. — Это еда брата. Ты удивил меня, Белославов. Не сложностью, а душой. Многие пытаются поразить меня икрой или трюфелями, думая, что богатый старик забыл вкус хлеба. А ты дал мне хлеб.
— Сложность нужна, чтобы скрыть плохие продукты, Омар-бей, — ответил я. — Хорошим продуктам нужна простота. И уважение.
В этот момент печь издала характерный звук — металл щёлкнул, остывая. Аромат из духовки стал густым, насыщенным, властным. Он перекрыл запах хлеба.
— Пора, — сказал я.
Взял тряпку, открыл дверцу печи и достал противень.
Облако пара вырвалось наружу, и склад наполнился ароматом, от которого, казалось, даже ржавые балки под потолком стали мягче.
İmam bayıldı.
Баклажаны лежали в форме, как драгоценные слитки. Они осели, стали мягкими, маслянистыми. Их бока лоснились от золотистого масла. Начинка из помидоров и лука карамелизовалась, превратившись в густой джем. Зелёный перец сверху чуть прихватился огнём, но остался ярким.
Масло на дне формы ещё кипело мелкими пузырьками.
— О Аллах… — выдохнул кто-то из бандитов.
Я поставил противень на стол перед Омаром.
— Имам упал в обморок, — тихо сказал я. — Надеюсь, вы удержитесь на стуле, Омар-бей.
Старик подался вперёд. Его ноздри трепетали. Он смотрел на блюдо так, словно перед ним лежал не овощ, а карта сокровищ.
Он взял вилку.
Я затаил дыхание. Сейчас решалось всё. Не важно, как хороши были лепёшки — это была разминка. Основное блюдо — это экзамен.
  
Омар отломил кусочек баклажана вместе с начинкой. Мякоть поддалась вилке без усилий, как мягкое масло. Он отправил кусок в рот.