Девушка пела в церковном хоре

– Я и сам вот о том же все время думаю, – осторожно замечает он. И смотрит – как я реагирую. И добавляет: – О том же думаю, что и вы.
Ничего вроде бы не сказал – но в бумажке-то у меня было написано «Кто нас предал?».
Мы на палубе – и куда денешься на корабле, где ты никогда не бываешь совсем один, тебя могут не слышать, но уж точно видят. А раз так, то и со словами надо быть осторожнее. А мне особенно, потому что я пока не понимаю, с кем говорю.
  
– Самое смешное, – осторожно замечаю я, – что вот этот мальчик тоже не знает. Он меня сейчас не отпускает. Ведет разговоры.
– Мы видим, – мрачно заметил Шкура.
Ах, вот как – «они» видят нас с Дружининым. Куда же денешься от сотен пар глаз на не таком и большом корабле.
– Но повторю – он не знает.
– Хм-хм.
– Знала она. Но ее нет.
– Так. А может, и не так.
– Вы правы. Значит, осторожность.
– Верно.
Я перевожу дыхание – пока вроде не сорвался и не сказал лишнего, и пора попробовать…
– Федор, я сам многого не знаю, не положено мне. А главное – этот парень, баталер… Что там случилось?
– Шершнев, значит. Который утонул. А это тоже мутное дело. Вот взял и утонул. И все у нас обрушилось.
Я мучительно вздыхаю: хватит пока. Не сорваться, не сказать неосторожное слово, не спугнуть. И делаю строгий вид:
– А если кто-то спросит, о чем мы тут секретничали?
Тут круглое и напряженное лицо Федора вдруг смягчилось, глаза блеснули:
– Все просто, господин Немоляев. О чем мы вообще можем говорить – я, штрафник, и вы, пассажир. О поэзии, конечно. О том, чтобы вы к нам снова на батарейную палубу пришли и рассказали… Надсон вам как?
– Надсон мне… Да-да, я приду, да хоть завтра, заодно можно будет поговорить без помех, но вот Надсон, замученный этой жабой Бурениным… нет, говорить мы будем о чем-то другом.
Я протягиваю ему руку – он пожимает ее сразу и легко, я снова успокаиваюсь.
В целом-то ведь удивительно содержательный получился разговор. Что из него видно: Шкура верит, что если я был другом Перепелкина, то, значит, тоже играл какую-то роль в заговоре. А может, и не до конца верит. Но про «мальчика» и про «нее» – то есть Рузскую – не спорил и вопросов не задавал. То есть ближе к финалу они все знали, кого опасаться.
А интересно, что они думают об этом самом «преступлении страсти»? Кто убил, как убил? Особенно если учесть, что все знали, что у нас целая четверка из охранного отделения.
Кстати, значит ли это, что Шкура и минимум несколько других матросов знали, что мятеж возглавит Перепелкин? Ну кто-то же должен был знать, кому подчиняться, когда все начнется.
Итак, мы с Федором – два социалиста-революционера, размышляющих, как я написал в той оставленной на столе бумаге, «кто нас предал».
Соответственно, когда Шкура просил меня в прошлый раз рассказать матросам о поэзии, то он сделал это благодаря подсказке Ильи – нет, не получается. Мог и правда просто прочитать меня в «Ниве» и… И кстати, зачем тогда Илья все-таки отдал меня на растерзание своей французской подруге и поджидавшим меня трем личностям с ножом… Да тут просто ничего не ясно.
Зато хоть что-то ясно насчет матроса – как его, Шершнев?
Кто такой баталер: это человек, который отвечает за всяческие припасы на корабле, в основном съестные. И поэтому постоянно куда-то ездит, на берег и на другие корабли. В такой поездке его и убили. И еще: он был «наш». И после его смерти у «нас» – заговорщиков – все и обрушилось.
И обрушилось буквально за день до намеченного бунта. А кстати, что говорил приказ нашего грозного адмирала – что Шершнев вышел в море тайно, ночью, в нарушение адмиральских приказов. Так себе вести можно только накануне событий, после которых уже не до приказов, после которых уже все равно.
Но если перепелкинская команда не знает, кто и зачем убил ключевого в их заговоре человека – и этого же не знала Рузская, – то вот тут суть всего происшедшего. Заговор сорвал… кто-то из как бы своих. И тут же появилась прокламация, что корабль-то мы все равно угоним, вот только… вот только – с другими героями на мостике, так?
Дополнительная и вдохновенная дедукция у меня получается вот какая: во всей истории какую-то роль играет берег или другие корабли. Меня порезали на берегу. Баталер Шершнев – человек, имевший постоянное общение с внешним миром.
Больше не понятно ровно ничего, но вообще-то я продвинулся, пусть на полшага.
А теперь насчет очередной лекции: да, поэзия… да, этот ужасный и смешной Надсон… но есть и другие прекрасные темы, и публичные выступления хорошо помогают привести свои мысли на ту или иную тему в порядок…
В кают-компании только что вернувшийся откуда-то на катере Дмитрий Дружинин смотрел на меня очень странно. А потом, когда ужин кончился, дернул подбородком в сторону. И чуть не подмигнул. Да, многому еще ему предстоит научиться по части конспирации, подумал я. А мне предстоит учиться на его ошибках.
– Есть телеграмма, – сказал он мне, не разжимая губ, когда мы вышли после заката на корму – туда, где недавно мы стояли с Верой, и небо было в алмазах, и перышко летело по ветру, не мог не подумать я.
– Вот это скорость. И что – вам снова сообщили, что вы паникер, причем незрелый?
– Нет, – сказал он не без гордости.
– Поздравляю, итак…
– Итак… – тут он оглянулся на прочих офицеров, – кроме боевой группы социалистов-революционеров есть еще одна, такая же. Создана недавно.
– Чья?
– Эр-эс-… в общем, рабочая социал-демократическая и прочая.
– Я знал, – мрачно сказал я, вспомнив те самые прокламации той самой партии – насчет наших братьев японцев, с которыми не надо воевать.
Дружинин посмотрел на меня с подозрением – не вру ли я.
– Дмитрий, подробности мне, детали.
– Извольте… Алексей. Боевая техническая группа при Центральном комитете Р.С.Д.Р.П. Про нее обычные друзья рабочих из этой партии ничего не знают. Занята чем: добыванием оружия и денег. То есть контрабандой и грабежами. Основная часть деятельности – за пределами России, там у этой группы большие связи.
– Ну вы же видите, Дмитрий, – это то самое… Кто во главе?
– Опять кличка, – с презрением улыбнулся Дружинин. – У них у всех нет человеческих имен.
– Ну и какая?
– Винтер. А это-то вам зачем?
– Вы правы, это незачем… Дешевую мелодраму по образу и подобию господина Дюма я мог бы написать и сам. Милорд Винтер, значит… Что ж, а теперь…
Я повернулся в сторону корабельных огней в бухте – тяжелая броня, мигание света на верхушках чуть качающихся мачт, дрожащие бледные дорожки на волнах…
– А теперь – мы отдыхаем, и дальше осталось не так уж много.
Оставалось и правда не так много, но не в том смысле, о котором я думал. Мне-то казалось, что в этой бухте мы будем стоять вечно. А это было не так.
  
Флаги на мачтах
 
Лебедев был застегнут на все пуговицы, подтянут и, я бы сказал, почти весел. Он слушал меня; мы сидели в его каюте, настоящем дворцовом помещении, так же, как кают-компания, украшенном панелями темного дерева.
Он слушал – и ласкал пальцами сигару. Поворачивал ее, проводил пальцами по шелковистой поверхности, задумчиво нюхал.
Я обязательно отдам должное сигарам, когда вся эта история кончится, снова подумал я.
– Что ж, господин Немоляев, – сказал он, дождавшись конца моего немного нервного рассказа. – Ситуация необычная – но она обычной и не была. Я не могу осудить решение господина Дружинина обратиться к вам за помощью. Одно огорчает – почему он не пришел ко мне. Или еще и ко мне.
  
– Потому что ему двадцать три года, – с легким нетерпением ответил я. – Он растерялся. И по крайней мере, я-то к вам пришел. Исходя из того, что вы все знали, в том числе про золото – вы и Рузская…
– Да, с ней было замечательно. И легко. И после нее не так уж много остается сделать. Вы говорите, кто-то перехватил заговор у заговорщиков – вор у вора… Что ж.