Девушка пела в церковном хоре

– Ну понимаете, Дружинин, в Хельвиле лучше быть вооруженным. То, что меня пытались убить на берегу и не пытались на борту, вы, наверное, знаете.
– Она говорила. Добавляла: да что же он у всех путается под ногами, этот Немоляев. Извините.
– Это не у нее ли я путался?.. Стоп, Дружинин. А не хотите ли вы сказать, что это она?..
Дружинин, кажется, впервые на моей памяти развеселился и фыркнул пивной пеной:
  
– Рузская – чтобы нанимала на берегу убийц, науськивая их на вас? Немоляев, перестаньте шутить. Я не этого от вас ждал.
Мне стало стыдно, и я отбился с помощью нападения:
– А ждали немедленного раскрытия заговора в течение суток… Шучу, продолжаю то есть шутить, не обижайтесь. Я просто факты пока собираю. Так что сказала Рузская, кроме того, что я под ногами путаюсь? Дословно?
Дружинин устремил невидящий взгляд на соседний столик:
– Что сказала… Да она со мной никогда особо… так, бормотала иногда под нос, будто я кошка какая-то… Ну, вот так: Немоляев что-то такое знает, но сам об этом не догадывается, или еще говорила… что он вообще в целом умный, а таких устраняют на всякий случай.
– Не порадовали, Дружинин, я и сам знаю, что умный, а толку… Хорошо, тогда откройте страшные секреты. Кто из команды на вас работает? Кто вам сказал, что на корабле готовится бунт?
Дружинин сильно покраснел и замолчал всерьез. Я пил пиво и ждал.
– Да не знаю я! – наконец вымолвил он. – За четыре дня до бунта Рузская и Лебедев сидели у него в каюте и готовились. Значит, были предупреждены. Потом позвали меня. Мне была выдана инструкция – как только начнется, бежать вниз вместе с двумя нашими, из наружного… да вы их знаете… закрыть железные двери, применять оружие, если что. До конца, – добавил он мрачно.
– Откуда пришла информация о бунте – с «Суворова» или от осведомителей на самом корабле?
– Не знаю!
– Тогда последний вопрос. Вот эта история с как бы утонувшим у берега баталером – а что Рузская говорила об этом?
– А только то и говорила, что зачем же это они его.
– Они – его, и все. Как говорила?
– Ну как. С недоумением.
– Она была этим убийством недовольна? Огорчена?
– Нет, нет, просто удивилась. Но не сильно. Может, думала, они его в чем-то заподозрили.
– А что за роль играл этот баталер?
– Ну… он – как там Рузская сказала: он же у них там был… И тут замолчала.
– У них, значит – не у нас, не у нее. Он был кто-то заметный в их заговоре?
– Вроде так.
– Уже что-то. Он был не ваш. Не наш, то есть. Свои убивают своего. Бунт срывается. И после этого появляется прокламация, чтобы все равно готовились к новому бунту и угону корабля. Они там что, перегрызлись, в верхушке заговора? Так, инженер Дружинин. Мне нужен ответ из столицы: существует ли в России еще какая-то организация, подобная боевой группе. Какая-то конкурирующая организация, неважно где, среди эсеров или где-то еще. И что про нее известно.
Дальше произошло приятнейшее событие: Дружинин уже не фыркал, он смеялся.
– Ха, ха, Немоляев. Ха, ха. Пишет человек, до того два месяца как проработавший в охранном. А пришлите-ка мне, братцы, на Мадагаскар полное досье на все боевые группы. Все, что знаете. Подпись – ха, ха, незрелый паникер.
Тут я подумал, что у этого человека есть чувство юмора, а раз так, то он не безнадежен.
Я выставил палец в направлении ближайшего столика:
– Видите того капитана третьего ранга? А как по-вашему, что он думает насчет свержения самодержавия? А вдруг тоже готов свергать? А если нет, то что если через два месяца он будет списан на берег вчистую?
Дружинин внимательно посмотрел на обозначенного мной персонажа. И продолжал смотреть, слегка недоуменно.
– Я к тому, что когда творится такое – буря, война, – то бояться бессмысленно. Рискните. Может, вас уже уволили. Или ваших начальников. Может, ваше охранное отделение уже закрыто – что мы тут знаем? Может, я сам через два месяца…
Тут я постарался не заноситься, но ведь… но ведь… и Дружинин же знает, кто я такой и чем на самом деле занят:
– Может, через два месяца я стану как минимум товарищем министра, неважно какого. Или кем-то побольше. Пусть просто ответят на вопрос: есть ли еще в России, и особенно за ее пределами, боевая организация типа той, где был Перепелкин. Да или нет, и желательно хоть как-то сказать, чья она. А дальше – будет у нас все получаться, запросим что-то еще. Ну напишут вам снова, что вы паникер – чем рискуете? Вы уже паникер. А у Рузской были вроде как кошкой. Значит, с повышением вас, Дружинин. И давайте с пивом полегче, а вот поесть здесь хотя и не восторг, но все веселее, чем на корабле. Да?
Кончается февраль – то есть я провел зиму в теплых краях, на загадочном для кого-то острове, в авантюрном путешествии и обзавелся романтическими шрамами: поэтессы сойдут с ума, когда я вернусь. Это в плюсе.
А вот в минусе… Там довольно много.
Представим себе: приходит очеркист из журнала «Нива» к своему покровителю, капитану первого ранга Пузырю – то есть к Семенову, на «Суворова». И сообщает, что он сейчас взял на себя расследование дела о повторной попытке угнать корабль вместе с гигантским грузом золота для подкупа китайской императрицы. А поэтому требует, чтобы Семенов оказал ему протекцию по части полного ознакомления с системой доносов и прочего информирования на флоте.
Тут Семенов хитро улыбается и вызывает доктора, тот осматривает меня и сообщает, что офицер, переодевшийся матросом и кусавший других офицеров, был в худшем состоянии.
А если я этого не сделаю, то не буду знать, кто сообщил Рузской о готовящемся бунте – люди с других кораблей или с нашего. От Дружинина, который был кошкой, тут просто ничего не дождешься.
Но с другой стороны, зачем мне так много знать? Все, что мне на самом деле нужно – это чтобы никто не угонял корабль в непонятные воды, с возможным убийством или неизбежным пленением офицеров, нас с Дружининым в том числе. А дальше я разберусь… я разберусь… То есть надо просто повторить то, что сделала Рузская, – она что-то узнала и заранее предупредила Лебедева. Дальнейшее он взял на себя.
И если всерьез, то в какой-то момент я просто неизбежно приду к нему. Просто сейчас это делать рано – к командиру все идут с просьбами, но лучше ему что-то принести тоже, какую-то информацию, так, как я принес ему обрывок прокламации из гальюна. Разговор пойдет как-то веселее.
А чтобы все стало совсем весело…
Я крупными буквами набросал карандашом вот что:
«Кто нас предал? Предал Л. Варианты – 1, 2, 3».
И оставил эту бумагу на откидном столе в своей каюте – не совсем на видном месте, но все же так, чтобы ее увидел любой, подошедший к столу.
Я сказал вам, что раньше просил Лебедева оставить мне перепелкинского вестового Ена? Кажется, нет. Но я это сделал, Лебедев согласился, и Ен заходил ко мне в каюту без меня в любое время. Так же, как заходил раньше, когда у меня пропала целая пачка прокламаций, после чего начались всякие интересные события, типа приглашения выступить перед матросами.
А дальше был, понятное дело, разговор. Загадочный-загадочный, на полутонах и недоговоренностях. Но меня вполне устроивший, потому что после него я хоть на дюйм, но приблизился – пока непонятно к чему.
– Господин Немоляев, хочу вам сказать: с бумажками на столе надо бы поосторожнее.
– Что? С бумажками? Но… Ой, кажется…
И я страшно смущаюсь. И потом делаю лицо жестким и мрачным.
Значит, это так работает: от Ена информация идет к Шкуре. Хорошо.
Федор Шкура – бывший шляхтич Шкурятский – он вообще-то интересный человек. Молодой все-таки, но вот эти глаза, они как у пятидесятилетнего – затравленные, что ли. Ну, невеселые в любом случае и очень умные.
  
Ему помогает это его круглое лицо, подумал я. Вот такие круглые и гладкие, про них думаешь: простой матрос Шкура. А бывают ли простые матросы? А бывают ли простые люди? Или люди – это всегда очень сложно? В общем, когда мне говорят вот это – «я человек простой, конечно…», то я точно знаю, что меня хотят обмануть.