Парижский след
– Да, – Клотильда опять придвинула книгу и прочла: – Улица Муфтар, дом сорок три, квартира семь.
Клим записал данные и уточнил:
– Это в Латинском квартале?
– Да, конечно.
– Скажите, не бредил ли месье Дюбуа? Знаете, бывает, в горячке люди произносят какие-то слова, имена…
– Да, он шептал что-то похожее на «семь» или «семи…». Но потом, когда ему стало лучше, я спросила его, что означали эти слова. Но он не смог ответить. – Сестра помолчала и добавила: – Или не захотел.
– Вы упомянули обо всех посетителях? Больше никого не было?
– Никого… Ну, если не считать священника.
– Священника?
– Да, из русского храма.
– Какого? – Клим выпрямился от удивления.
– На рю Дарю 12 есть русская церковь святого Александра. Священник из того храма исповедовал господина Дюбуа.
– Кто-нибудь ещё, кроме них, присутствовал при этом?
– Нет, – покачала головой Клотильда. – Тайна исповеди не может быть нарушена.
– А как звали того православного батюшку, не помните?
Она посмотрела в сторону, силясь вспомнить, а потом ответила:
– Мишель. Да, отец Мишель… Ну и нотариуса приглашали, понятное дело.
– А где похоронили Дюбуа?
– Тело пролежало в морге неделю, и вчера его передали похоронной команде кладбища Ла-Виллет. Тамошний сторож знает, в какой могиле он упокоился.
В коридоре послышались чьи-то быстрые шаги. В дверном проёме, как в картинной раме, появился мужчина в белом халате.
– Сестра Клотильда! – строго приказал он. – В операционную. Срочно. Привезли больного. Резаное брюшное. Бланш – на перевязочную, вы – ко мне.
– Да, доктор, – откликнулась она, надевая на запястья резиновые манжеты и, смущённо кивнув Ардашеву, произнесла: – Простите, мсье. Я должна идти.
– Разумеется, – ответил он и поднялся.
Белый фартук мелькнул в дверях и исчез в коридорном пространстве. Где-то далеко заскрипели колёса тележки и послышались слова, чуждые той части общества, где не знают, что такое человеческое горе.
Ардашев закрыл блокнот, вышел в коридор и остановился у окна. На дворе по-прежнему ворковали голуби. Город жил. Рядом с ним притаилась смерть. И Ангел – сестра милосердия, прекрасное, почти небесное создание, наделённое, по слухам, властью над людскими судьбами, – тоже находилась рядом. Клим вдруг неожиданно для самого себя перекрестился и зашагал к выходу.
Глава 6
Тайна исповеди
Дипломат покинул больницу и попал в иной, шумный мир. По улице ползли конки и тащились омнибусы, торопились кареты и коляски, и возницы, вечно споря за дорогу, лениво переругивались друг с другом.
Клим поднял трость. Из цепочки экипажей вывернул один – с тёмным кузовом и лакированными дверцами. Кучер склонил голову и спросил:
– Куда, месье?
– На рю Дарю, к русской церкви, – пояснил Ардашев. – Да поживее.
Кнут свистнул, лошади рванули с места. Колёса застучали по булыжнику. Фиакр, обогнув светло-зелёную колонну Морриса с афишей знаменитого театра-варьете «Фоли-Бержер», выкатился на бульвары: сперва – на широкую, прямую линию бульвара де Страсбург, затем – на изрезанные волной людских потоков Гранд-Бульвары. Над «Бульоном Дюваль» парил запах дешёвого супа, у «Колбасной лавки» розовели в окне окорока, рядом висела вывеска самого модного мастера света и тени – «Фотография Надара».
На бульваре де Бонн-Нувель уставшие лошади конок тащили вагоны с пассажирами. По двум сторонам пестрела вереница лавок: «Шляпки», «Парфюмерия», «Книги». На Итальянском бульваре перед кафе «Кардинал» в белых фартуках суетились официанты, лавируя с подносами между столиками клиентов. Щегольские фигуры французских господ в котелках и лёгкие ткани дамских платьев, поддерживаемые сзади турнюром, отлично вписывались в живую картинку большого города.
Фиакр миновал бульвар Монмартр, и из полутьмы каштанов выкатилась площадь Оперы. На ней, как в театральном зале, тяжело и торжественно сидело здание Гарнье – с бронзовыми Пегасами на углах, с позолоченными масками и статуями муз, с его парадной лестницей, будто приглашавшей блеснуть вечерним туалетом.
У «Кафе де ля Пэ» под тентами шумело парижское общество: цилиндры, вуали, галуны, пунш и мороженое. Где-то рядом из окна лился вальс из «Фауста», одинокая скрипка вела мелодию. Впервые Клим услышал его в прошлом году, когда, распутав тайну исчезновения русского дипломата [39], смог позволить себе отдохнуть и посетить Венскую придворную оперу.
На площади Мадлен стояла одноимённая церковь, больше похожая на греческий храм, чем на христианскую обитель: её колоннада и тяжёлый фронтон являлись чистым воплощением имперского духа Парижа, видевшего когда-то себя новым Римом. Отсюда дорога пошла легче и свободнее: бульвар Малезерб, обсаженный платанами, простирался в сторону богатых кварталов. По обеим сторонам – правильные фасады новых османовских [40] домов с коваными балконами и пилястрами.
У открытых ворот старик продавал шарики мороженого, и мальчишки, приплясывая от нетерпения, совали ему медяки. Встречный омнибус, гремя колёсами, остановился у столба, и кондуктор прокричал маршрут.
Вдруг впереди, над крышей ровного, ничем не примечательного серого дома, вспыхнуло солнечное пятно, а за ним – купола. Золотые главы православной церкви выросли над рю Дарю неожиданно, словно шлемы сказочных русских витязей.
– Приехали, месье, – обернулся кучер, придерживая вожжи. – Русская церковь.
Ардашев расплатился, прибавив несколько сантимов за расторопность. Фиакр, легко качнувшись, укатил дальше, а Клим, поднявшись на две низкие ступеньки, вошёл в притвор.
Русская церковь Святого Александра Невского, возведённая в конце 1850-х и освящённая в 1861 году, стояла здесь как диковинный, но вполне желанный гость французской столицы. Фасад со стрельчатыми кокошниками и полукружиями украшений, узкая шатровая колокольня с часовней под ней, позолоченные луковицы – всё это странным образом сочеталось с французской каменной строгостью округи. 22 августа 1883 года именно в этом храме отпевали Ивана Сергеевича Тургенева, похороненного затем в России.
Изнутри тянуло воском, ладаном и прохладой. Лампады мерцали у киотов, высекая в полутьме маленькие созвездия. Белые стены несли на себе ряды образов. Высокий резной иконостас, привезённый из России, сиял потускневшей позолотой. На Царских вратах изображались Благовещение и четыре евангелиста в круглых вставках. Над ними – «Тайная вечеря». Роспись купола терялась в высоте, а каждый шаг под сводом отзывался гулким эхом.
Клим перекрестился по-православному – размеренно, с поклоном. Подойдя к свечному ящику, он купил тонкие восковые свечи, вставил в подсвечник у образа Спасителя все три, зажёг их от уже горящей и тихо произнёс:
– За здравие раба Божия Пантелея Архиповича. – Пламя шевельнулось и стало ровным. – Рабы Божией Ольги Ивановны… – он перевёл взгляд на Богородицу, – и рабы Божией Глафиры… – уголок губ дрогнул, будто улыбнулся воспоминанию. – Тётеньки Глаши.
Он постоял, давая огонькам утвердиться, и прежде чем отойти, перекрестился ещё раз.
По правую руку от иконостаса из боковой двери вышел священник в чёрной рясе. Он был сухощав и держался прямо, шагал неторопливо и уверенно.
Клим сделал шаг и благоговейно склонил голову.
– Батюшка, благословите, – произнёс он негромко.
– Бог благословит, – ответил священник, широким жестом осенив пришедшего крестным знамением.
Ардашев шагнул ближе и, поцеловав руку священника, тихо спросил:
– Батюшка, подскажите, где мне можно найти отца Михаила? Я к нему по очень важному делу.
Священник улыбнулся одними глазами.
– Я и есть отец Михаил, – сказал он просто. – Слушаю тебя, сын мой.
– Меня зовут Клим Ардашев. Я из России и выясняю обстоятельства смерти некоего Франсуа Дюбуа. Не так давно вы исповедовали его в больнице Мюнисипаль де Санте на рю дю Фобур Сен-Дени. Перед смертью он вызвал нотариуса и составил духовное завещание на вексель «Лионского кредита» в сто тысяч франков, согласно которому всё должно достаться сиротскому приюту в губернском Ставрополе. Дети могли бы получить помощь, но… – он помедлил, – если выяснится, что происхождение денег противозаконное, то наш консул вернёт их французскому правительству. И потому в настоящее время вся сумма лежит на депозите. Я понимаю, что тайна исповеди свята и просить нарушить её – дерзость. Но в данном случае речь идёт не только о благосостоянии сирот. На кону ещё и честь России. И если вы сочтёте возможным открыть хотя бы крошечную часть того, о чём шла речь на исповеди, или дадите мне хоть небольшой намёк, вы не только поможете несчастным детям, но и не позволите недругам запятнать достоинство нашей с вами державы.