Парижский след
Глава 5
Ангел Смерти
Мюнисипаль де Санте встретила Ардашева не столько красотой фасада, сколько повседневной действительностью больничного быта. Вход в неё находился на рю дю Фобур Сен-Дени: за широкой аркой и тяжёлыми чугунными створками ворот открывался больничный двор. У калитки чернела будка со стеклянным окном и колокольчиком на цепочке. По двору носились сёстры с тазами. Чуть поодаль из окон прачечной вырывался сухой пар. Над входом часовни, спрятанной в глубине двора, мерцала лампада. Тут же, у цветочной клумбы, в песке купались голуби и воробьи.
Двор вобрал в себя как чёрные, так и белые стороны казённого медицинского учреждения, заключавшего в своих стенах и бескорыстное служение врачебному долгу, и тишину молитв, и горечь утрат, отдававшихся звоном колокола часовни при отпевании усопших.
Привратник сидел в будке боком к окну. Лет шестидесяти с гаком, толстый, обрюзгший, с красным, словно на морозе, носом и водянистыми глазами человек подозрительно окинул взглядом Ардашева. На его жилете чернело пятно – то ли от кофе, то ли от дешёвого анисового ликёра. Прямо перед ним висела связка ключей, а на столе виднелись чернильница и сползшее на бок, почти забытое всеми очинённое гусиное перо.
– Посещения – после четырёх, – бросил он, не поднимаясь. – А посторонним вход воспрещён, месье. Распоряжение префектуры.
– Добрый день, – произнёс Клим, сунув под мышку трость. – Я – русский, репортёр газеты «Новое время». Мне надобно видеть доктора Поля Реми по делу, касающемуся недавнего покойного – месье Франсуа Дюбуа.
– Сказал же: не имею права пускать посторонних, – надменно повторил привратник.
– Понимаю. – Клим вынул аккуратный серебряный пятифранковик и положил на край подоконника, демонстрируя надпись: «Свобода – равенство – братство». Затем, будто случайно, Ардашев подтолкнул монету, и она, упав на стол, закрутилась как юла. – Но дело срочное. Частное поручение, и от того зависит польза… хм… весьма достойного заведения в русском провинциальном городе.
Привратник смотрел на монету заворожённо, а потом, дабы чудо не исчезло, накрыл её ладонью.
– Так уж и быть, месье корреспондент, – смиренно буркнул он. – Доктора сейчас вы не сыщете: он или в приёмной, или в операционной. Но я скажу, как вам разумнее поступить. Сперва пообщайтесь с Ангелом Смерти.
– С кем? – приподнял бровь Клим.
– Так мы кличем одну богобоязненную прелестницу.
– Кто такая? И почему её так зовут?
– Сестра милосердия доктора Реми. Клотильда. Она у тяжелобольных дежурит неотлучно и знает про них столько же, сколько и сам Господь. Дело в том, – привратник понизил голос, будто боясь, что стены донесут на него в Сюрте, – что она точно предсказывает, сколько жить тем несчастным, коих привозят с уличными поранениями. И представьте себе – эта милашка никогда не ошибается.
– Да разве такое возможно? – искренне удивился коллежский секретарь.
– Вы что, мне не верите? – обиделся старик и даже сделал попытку убрать ладонь с монеты. – Это всем известно. Сами у наших мальчишек спросите, что воду в прачечную таскают. Они про прорицания Ангела первыми узнают и всем нашептывают.
– Где её найти?
– Третье крыло, второй этаж. Палата у окна – для тяжёлых. По коридору прямо, потом налево. На двери табличка «Тяжёлые больные». Я дам вам совет. – Он прищурился хитро. – Не смотрите на неё слишком пристально. Смущается. Не любит, когда её разглядывают как кобылу на базаре… Но очень уж хороша, чертовка… Сметана с маслом… Эх!
– Благодарю, – кивнул Клим, взял трость и зашагал к зданию.
Тяжёлая дверь отворилась легко и бесшумно. «Петли недавно смазали», – машинально отметил про себя Ардашев.
Больничные коридоры везде одинаковые. Где-то позвякивали стеклянные банки, стучали крышки медных тазов и шептались настенные газовые рожки. Стулья в простенках, выкрашенные в белый цвет, смотрелись одиноко и добавляли грусти. Казалось, что те, кто на них когда-то сидел, скорее всего, уже давно умерли. Таблички на стенах предупреждали: «Тишина», «Санобработка», «Процедурная». Две сестры катили тележку с чистым бельём, и короткие тени от их силуэтов бежали рядом.
Прямо возникла дверь с надписью «Тяжёлые больные». Клим постучал и, услышав «Войдите!», вошёл.
Сестра сидела у кровати спящего больного, повернувшись вполоборота к свету и положив руки на колени. Остальные пять коек были пусты. Белый чепец подчёркивал тонкий овал её лица. Серые глаза внимательно взглянули на вошедшего. Это небесное создание завораживало не только красотой, но и удивительной добротой, проступавшей на лице. В ней, в этой доброте, вероятно, и таился её духовный стержень. Прозвище Ангел Смерти не подходило к этому хорошенькому личику. Но, возможно, и ангелы тоже бывают разные.
Клотильда поднялась. Тень от чепца легла на щёки, и сестра, взмахнув крылами-ресницами, взглянула на вошедшего.
– Месье? – негромко спросила она.
– Прошу прощения, мадемуазель. – Клим слегка поклонился. – Меня зовут Клим Ардашев. Я из России. Репортёр газеты «Новое время». Редакция поручила мне узнать о весьма странном духовном завещании покойного месье Франсуа Дюбуа. Он распорядился передать российскому «Убежищу для сирот» деньги от погашения векселя банка «Лионский кредит» на сто тысяч франков.
Она прикусила губу и ответила после короткой паузы:
– Простите, месье, но это против правил. Я не имею права разглашать посторонним то, что происходит в стенах больницы. Мы общаемся только с близкими родственниками пациентов.
– Правила – достойная вещь, мадемуазель, – мягко согласился он. – Но иногда сострадание важнее. Я пришёл сюда не ради газетной сенсации. Эти деньги должны попасть к детям. Проявите сочувствие. И возможно, благодаря вашим словам справедливость восторжествует.
Она опустила глаза, и было видно, как осторожность боролась с милосердием. Последнее победило, но не сразу.
– Я мало что могу, – проронила Клотильда. – Но… если вы спросите, – добавила она чуть слышно, – я постараюсь что-нибудь ответить, насколько это дозволяется.
– Благодарю. – Клим опустился на стул и осведомился: – Скажите, пожалуйста, а к месье Дюбуа приходил кто-нибудь, пока он находился у вас?
Она кивнула, взяла со стола книгу для записей ухода за больными и, пробежав глазами несколько строк, словно сверяясь с собственной памятью, проговорила:
– Был у него как-то господин… – она на секунду задумалась, – с военной выправкой. В статском: строгие ботинки, чёрный сюртук, волосы коротко острижены. Попросил поговорить с Дюбуа наедине. Из палаты шла речь на каком-то славянском, может, русском, может, сербском языке – не знаю, но вот его «р» очень походило на наше, французское. Казалось, что он уговаривал месье Дюбуа что-то сделать. Но больной молчал, и визитёр ушёл недовольным, даже, я бы сказала, расстроенным.
– Вы уверены, что это был не француз?
– Да… А через несколько дней, уже ближе к вечеру, раздался телефонный звонок. Я была у аппарата. И голос с той же лёгкой картавостью и славянским акцентом спросил о состоянии месье Дюбуа. Я ответила… – она ткнула пальчиком в пустоту, как будто вспомнила тот момент, – что месье Дюбуа, к сожалению, скончался. В трубке помолчали… и всё.
– Вы не запомнили, откуда телефонировали?
– У нас одна линия. Но тогда было много вызовов – жара, драки… – она виновато развела руками. – Я не помню.
– Хорошо, – Клим кивнул, делая пометки в блокноте. – Кроме этого господина, были ещё посетители?
– Были. Дважды приходили французы. – Она посмотрела куда-то в угол, словно там хранились их лица. – Мадмуазель лет двадцати пяти. Симпатичная… но грустная. С ней был мужчина значительно старше её. У него на правой щеке виднелся старый ожог. Они говорили тихо и вскоре ушли. Больше мне сказать нечего, месье. Простите.
– Не стоит извиняться, мадемуазель. – Клим поднял глаза. – У вас указан домашний адрес покойного Дюбуа? Он успел назвать его?