Кофе, кот, мужчины и я (СИ)
— А я думала, что форма была синяя. Видела картинки в интернете.
— Это уже потом, гораздо позже. А у нас — как у гимназистов, только без шинели. Серая гимнастерка под ремень с пряжкой, серые брюки. И фуражка. А у девочек коричневые платья и фартуки. На каждый день черный, на праздник белый. Маша вся такая аккуратная была — воротнички, манжеты, косички с бантами. А меня мама звала вахлаком.
— Как? — прыснула я.
— Вахлак. Это когда-то про крестьян говорили — грубый, неопрятный, расхристанный. А у меня вечно гимнастерка из-под ремня, штаны в пятнах, волосы дыбом, фуражка на бок. На сумке зимой с горки катался.
— Ой, прямо не верится. Сейчас-то вы совсем не такой.
— Наверно, немного подрос, — усмехнулся он. — В общем, война у нас была с Машей. Хотя она мне и тогда уже нравилась. Но разве ж это можно было показать? Это же позор, засмеют. Вот и делал вид, что терпеть ее не могу. А потом Пашка Каледин, он сзади сидел, ей косу в чернильницу обмакнул. Вот интересно, Соня, я всех своих одноклассников помню — и по имени-фамилии, и в лицо. А соседку новую уже год не могу запомнить. Да что там, не помню, что ел сегодня на завтрак, зато помню стихи, которые в садике на утреннике читал.
Он запрокинул голову и продекламировал с пафосом:
Шаловливые ручонки, нет покоя мне от вас, Так и жди, что натворите вы каких-нибудь проказ. Вот картинку изорвали, спичку серную зажгли, А вчера ключи куда-то от комода унесли.*
— Какая прелесть! — расхохоталась я. — Не переживайте, Игорь Ильич. Я ни стихов из садика не помню, ни того, что на завтрак сегодня ела. Вот правда. И что было дальше? С косой?
— Что дальше? Маша заплакала, а я обернулся и треснул Пашку по башке сумкой. Меня отправили к директору, тот ругал, конечно. А Маша потом конфетами угостила. «Подушечками». Их еще звали «дунькина радость». Вот так мы и начали с ней дружить.
-------
*А. Н. Плещеев. «Шаловливые ручонки»
Глава 11
Игорь Ильич надолго замолчал, глядя в чашку. Смотрел, улыбался — тонко и грустно.
— И что было дальше? — не выдержала я.
— Дальше? Дальше я стал ее пажом. Тогда я жил недалеко от ее дома, поэтому из школы мы шли вместе. Я нес ее сумку, а Маша угощала меня конфетами. У нее всегда были конфеты. Ее семья была состоятельной. Отец служил в Метрострое, на приличной должности, мама заведовала литературной частью в театре. А мы тогда жили бедно. Отец погиб на фронте, мама работала нянечкой в садике. Комната в коммуналке на десять семей. По утрам приходилось вставать рано, чтобы успеть в уборную и в ванную, пока туда не выстраивалась очередь. А в квартире, Сонечка, и тараканы, и клопы, и мыши, которые таскали еду под носом у кошки. А еще муравьи.
— Муравьи? — переспросила я.
— Да. Маленькие, рыжие. Однажды унесли почти килограмм сахара у нас. Мама спрятала бумажный пакет на шкаф, а когда полезла, там осталось на донышке. Прогрызли дырочку и унесли по крупинке. Я даже плакал, а мама смеялась. Хотя чай потом пили без сахара долго еще. Так вот Машу это нисколько не смущало. Иногда она заходила ко мне в гости, мама кормила нас обедом на общей кухне. А вот я к ним приходить стеснялся. У них была домработница, которая смотрела так, как будто я пришел что-то украсть.
— И вас не дразнили в школе? Что вы с девочкой дружите?
— Пытались, но я такой драчун был, Соня! Двоих-троих отлупил, от мамы ремня получил, когда ее к директору вызвали, но больше уже никто не решался. Я Машу очень любил, но это все было такое детское, конечно. А потом она уже по-взрослому влюбилась. Мы в девятом учились, а тот парень в десятом. Так она и сказала тогда: Игореша, ты мне очень нравишься, но Леню я люблю.
— Леню? Это был мой дедушка?
— Да, они потом поженились. Ну а я после школы никуда не поступил и пошел в армию. Троечник потому что был. Только по истории и физике четверки. Я тогда спортом занимался. Вольной борьбой. Даже в городской юношеской сборной был, на соревнования ездил. А еще охотой на лис. Знаешь, что это такое?
— Ну как что? — удивилась я вопросу. — На лисиц в лесу охотились? С ружьем?
— На лисиц, только не настоящих. И без ружья. Лиса — это спрятанный в лесу радиопередатчик. У тебя есть карта, компас и приемник-пеленгатор. Надо найти всех лис, на скорость. А поскольку лисы передают сигналы азбукой Морзе, я ее хорошо знал. Вот и взяли меня служить на флот, радистом. А служили тогда на флоте, Соня, четыре года. Когда я вернулся, Маша уже была замужем, родила Максима. Я смирился. Во время одного отпуска познакомился с девушкой Верой, мы переписывались, потом встречались. Долго встречались. Я поступил в университет, на юрфак. После армии были льготы. Она тоже училась, на библиотекаря. Когда окончили, поженились.
— Но вы все равно любили бабушку?
— Мне казалось, что все прошло. Мы виделись время от времени. Было немного грустно, но я говорил себе: жизнь есть жизнь, не все в ней получается так, как хочешь. А потом Леонид, Машин муж, умер, что-то у него было с сердцем. Вера тогда ждала Олю, поэтому я даже не думал о чем-то другом. Жили мы с ней хорошо, вот только вечно не хватало денег. Я зарабатывал мало, она еще меньше. Не говоря о том, что жили все в той же коммуналке. Сначала вчетвером: мама и мы с Верой и Олей за шкафом. Потом мама умерла, за шкафом Оля осталась. На очередь нас не ставили, комната была слишком большая. Тогда я завербовался на год радистом на Шпицберген, чтобы заработать на первый взнос в кооператив. Другого способа получить квартиру у нас не было. Семью с собой брать не разрешали.
— А Шпицберген разве не в Норвегии? — спросила я. — Так можно было в то время? За границу завербоваться?
— Да, в Норвегии, но у него особый международный статус. Там были наши поселки, научные экспедиции, горные разработки. Вот в экспедицию я и устроился. На квартиру набрал, но Вера за это время встретила другого. Мы развелись, она вышла замуж. Уже потом, в середине восьмидесятых, они уехали в Германию. Верин муж был из поволжских немцев.
— А бабушка? Вы ведь могли на ней жениться? Или она не захотела?
— К тому времени, когда мы с Верой развелись, Маша уже снова была замужем. Я же сказал, что мы вечно не совпадали, — Игорь Ильич улыбнулся грустно. — А я через несколько лет встретил Настю. Знаешь, Соня, есть такие женщины, рядом с которыми хочется допрыгнуть до звезд. Нет, они ничего не требуют, ты сам этого хочешь. Чтобы быть достойным. До нее я был все еще немножечко вахлак. А с ней стал… тем, кем стал. Мы прожили вместе тридцать четыре года, у нас прекрасный сын Петр, врач-кардиолог. Когда Маша снова овдовела, а потом погиб твой отец, Настя подружилась с ней. Хотя знала, что та для меня много значит. Но никогда не позволила себе ни намека на ревность. Да и я не позволил бы себе ничего лишнего. Если можно любить сразу двух женщин, значит, я любил обеих. Только по-разному. Ну а когда не стало Насти…
— Вы ведь могли с бабушкой жить вместе, разве нет? Помогать друг другу?
Странно, мне было грустно от этой истории. Грустно, что они не смогли быть вместе. Но при этом как-то светло и тепло.
— Не знаю, Сонечка, — Игорь Ильич покачал головой. — Мы всю жизнь были друзьями. И помогали друг другу чем могли. Но в бытовые привычки надо вживаться, подстраиваться. Чем ты старше, тем сложнее это сделать. Не хотелось портить наши отношения неизбежным раздражением, может, даже разочарованием. Машенька была непростым человеком, да и я тоже старый ворчун. Мы ведь все равно были вместе, до ее последних дней. Хотя и не жили под одной крышей.
— А вы не жалеете, что все сложилось именно так?
— Нет, — ответил он твердо. — Я давно отучил себя жалеть о том, что случилось. Да, все могло быть иначе, но этого не произошло. Жизнь, Сонечка, череда неиспользованных возможностей. Но и те, что я использовал, дали мне очень многое. И я благодарен за это богу. Спасибо за кофе, моя хорошая. И за этот разговор. Мне пора.