Платон едет в Китай

Приведенный к гармонии Конфуций представляется по-разному в зависимости от политических и философских потребностей читателей. Некоторые современные неоконфуцианцы находят у него некую разновидность «протестантской этики» Макса Вебера как движущей силы экономического успеха53. Гармонизированного Конфуция также легко задействовать для поддержки этических ценностей китайской политической системы. Он может выступать в роли советника внимательного китайского правительства, напоминая всем о необходимости борьбы с коррупцией54. Для других Конфуций – эталон экологической этики, восходящей к конфуцианской идее о том, что человек должен не пытаться победить природу, а жить с ней в гармонии55. Объединив несколько этих идей, новый конфуцианец Ду Вэймин, лидер Международного Конфуцианского экологического альянса (ICEA) и профессор Гарвардского и Пекинского университетов, призвал к «творческой трансформации конфуцианского гуманизма с прицелом на будущее»56. По его словам, конфуцианство превосходит концепцию рациональности, проистекающую из менталитета эпохи Просвещения, и предлагает философию жизни, основанную на восприимчивости, сочувствии и сострадании, присущих человеческой природе. Земля – живой организм. «Золотое правило» [21] и добродетель жэнь, защищаемые конфуцианством, применимы не только к другим людям, но и к природе 57. Однако Фэн Юнфэн – эколог и основатель неправительственной организации Green Beagle с офисом в Пекине – не скрывает сомнений по поводу использования конфуцианства или даосизма для улучшения состояния окружающей среды, называя это «полной чепухой»58.
  
Новые конфуцианцы (включая Ду Вэймина), лишь немногие из которых в настоящее время живут в материковой части Китая, утверждают, что конфуцианство поддерживает права человека и предлагает свободу, не поощряя при этом индивидуалистических излишеств, от которых, по их мнению, страдают Америка и Европа59. С другой стороны, неоконфуцианцы ХХ века очень сильны в Китае. Как Чжу Си и первые неоконфуцианцы, эти более поздние неоконфуцианцы называют себя приверженцами устоев нравственного общества, которое (по их словам) является единственной мыслимой основой хорошего правления. Будучи ярыми антидемократами, они привлекают Конфуция для критики шаблонных предположений запада. Обе эти группы подвергались критике за пропаганду бесплотного конфуцианства, лишенного исторического или социального контекста и попросту воспроизводящего эссенциализирующие процедуры самого ориентализма: теперь современные конфуцианцы произносят те же клише о сущности китайцев, что и ориентализирующий запад60. Радикальные консерваторы хотели бы, чтобы конфуцианство стало религией, возможно потому, что оно может послужить правительству средством контроля. Однако вовсе не очевидно, что назвать его религией – значит сделать его таковым. Пусть запад в значительной степени утратил своего Бога, но у китайцев его вообще никогда не было. В отличие от христиан, у них не возникло потребности в таком прыжке в неизвестность [22]61.
Другие критики не столько обеспокоены отходом от конфуцианской ортодоксии, сколько опасностью возвращения китайского правительства к той или иной форме конфуцианства, которое они считают механизмом оправдания феодализма – или, возможно, абсолютистского режима. Джером Коэн, содиректор Американо-азиатского института права при юридическом факультете Нью-Йоркского университета, утверждает:
Периодические попытки Си Цзиньпина призвать на помощь китайские традиции, чтобы заполнить образовавшийся вакуум националистической гордостью, не встречают восторженной реакции. Избитые максимы конфуцианского гуманизма, давно осужденные партией как пагубный феодализм, но теперь возрожденные Пекином, плохо отвечают современным требованиям. А отдельные упоминания Си ‹…› легалистского варианта конфуцианства, философии управления, которая подразумевала диктаторский режим первой императорской династии Китая более 2000 лет назад, слишком напоминают о сегодняшней реальности и лишь усиливают страх не только среди все более искушенного китайского народа, но даже и среди многих членов партии62.
 
Однако мы сбились с пути: где здесь западная классическая античность? Чтобы ответить на этот вопрос, обратимся к другой области, где ценность гармонии и общности судьбы человечества играет заметную роль и, похоже, отражает, в общих чертах, некоторые высокие устремления правительства. В 1998, 2000 и 2002 годах Греция и Китай совместно организовали три дипломатические конференции, посвященные Сократу и Конфуцию63. На них ученые двух стран сравнивали и противопоставляли этические учения этих древних мудрецов и представляли свое идеальное видение взаимной дружбы и гармоничного будущего. Звучавшие экспертные мнения иногда были несколько поверхностными, но, возможно, именно по этой причине собранные доклады дают интересное, пусть и не слишком научное представление о том, кто вышел победителем из поединка Конфуция и Сократа, а также о том, ради чего вообще затеваются подобные мероприятия. Когда в таком контексте встречаются представители двух древних этических традиций, то борются ли они друг с другом или находят гармонию?64
Сборник материалов конференции начинается с комментариев Чэнь Хаосу, партийного функционера и почетного профессора нескольких китайских университетов, возглавляющего КНОДЗ – Китайское народное общество дружбы с зарубежными странами. В своем письменном предисловии к этому сборнику Чэнь напоминает читателям, что «на конференции в Афинах в 1998 году я выступил с докладом “Продолжая учиться, достигая зрелости в гармонии”, в котором представил свое понимание исходных [sic] позиций Конфуция и Сократа в восточной и западной историях древней философии»65. Упоминание «позиций» этих двух мыслителей является намеком на то, что ожидает читателей в этом сборнике, поскольку имеется в виду, что два странствующих этика (а) имеют общие взгляды и (б) ориентируются на цели, которые являются скорее конфуцианскими, чем сократовскими. По сути, нам говорят, что Сократ многое позаимствовал у Конфуция – особенно в области нравственных ценностей, – даже если эти ценности обычно не ассоциируются с афинским философом. (Ни на одной из трех конференций никогда не говорилось о заимствовании в обратном направлении.) Чэнь, еще раз цитируя свое выступление на первой конференции, сказал:
Настал момент, когда нужно дать им и то, и другое (пространство и время); последующие поколения должны постичь их драгоценные мысли, чтобы мы смогли гораздо ближе подойти к достижению великой гармонии людей, которой они ожидали!66
 
Чэнь преисполнен дипломатической доброй воли. Но его язык гармонии очень близок к официальной риторике о сообществе единой судьбы человечества и, как это ни парадоксально, способствует размыванию фигуры настоящего Сократа, создавая вместо него образ, который представляется поддерживающим политику Си Цзиньпина. И действительно, кому нужен язвительный Сократ в дипломатическом контексте? Если мы хотим гармонии между народами, то, следовательно, родные китайские (а не западные) традиции – лучший путь к этой цели. Показательно, что заявление Чэня словно бы одновременно цитирует знаменитые строки Юпитера о Риме в «Энеиде» Вергилия: «Я же могуществу их не кладу ни предела, ни срока» [23]67. Возможно, это просто совпадение, но масштаб притязаний здесь определенно имперский. Конфуцианская гармония должна царить повсюду.
  
После аналогичных дипломатических комментариев греческой стороны о важности философского диалога и политической доброй воли, начинаются сами статьи, многие из которых делятся на две категории: либо они гармонизируют Сократа и Конфуция, подчеркивая все общее между ними, либо противопоставляют их, подчеркивая, как мало у них было общего. «Гармонизаторы» доказывают свою точку зрения, обращая внимание на реальные и надуманные совпадения конфуцианской и платоновской/сократовской мысли. Хотя и греки, и китайцы допускают здесь интерпретационные вольности во имя международной дружбы, любопытно, что все до единого гармонизаторы – китайцы. Еще одним интересным наблюдением является тот факт, что все внимание получает платоновский Сократ, а не более скромный вариант Ксенофонта – возможно потому, что Платон считается более авторитетным представителем западных ценностей. Иронично, что Сократ Ксенофонта, которому до всего было дело, с гораздо большей вероятностью имел бы свое мнение по семейным вопросам, а кроме того, ему было свойственно традиционное благочестие, однако он оказался менее интересен докладчикам конференции.