Туманы Замка Бро. Трилогия (СИ)

– Когда займёмся блогом? – спросил Джек, видимо, осознавший наконец, что ответа – да и самого плаката – так и не дождётся.
Блог был второй из его любимых тем. Джек считал, что Кейтлин рисует хорошо.
Кейтлин подозревала даже, что это одна из причин, по которым ей прощаются задолженности за квартплату и полное равнодушие почти ко всему, что Джек говорит.
Но поскольку Джек считал, что Кейтлин рисует хорошо, он был уверен ещё и в том, что работы Кейтлин и продаваться будут хорошо.
  
Кейтлин не спорила. Она знала, что хорошо продаются цветы. Букеты на столе и натюрморты, которые можно подарить тётушке на день рождения или любовнице в любой другой день. Хорошо продаётся лаванда, равнины, усеянные сиреневыми венчиками, сливающиеся с синим небом где-то вдали. Хорошо продаётся Италия, Венеция, Рим, Прованские пейзажи и детки с пухлыми щёчками, нюхающие цветы.
Букеты Кейтлин рисовать не могла. Она могла ещё заставить себя рисовать лаванду – но не могла рисовать её из раза в раз, как делали некоторые, кто стоял на вернисаже рядом с ней.
Кейтлин не могла бы сказать, что она не любит Рим. Но Рима она никогда не видела, и этот город был для неё мёртв. Он был лишь красками на картине, которым она смогла бы придать смысл.
Хуже дело обстояло с Провансом – Прованс вызывал у Кейтлин ломоту в зубах, вместе с пухленькими детьми. Кейтлин не могла бы сказать, что она не любит детей, просто… просто стоило ей взяться за кисть, стоило нарисовать хоть одну пухлую щёчку, хоть один силуэт сиреневого цветка, как в голове сам собой проплывал вопрос: «Зачем?»
Что ей даст этот ребёнок? Что ей дадут эти цветы?
Две сотни фунтов, на которые она месяц сможет жить? Раз в месяц она вполне могла заставить себя сделать усилие и нарисовать «не своё», но чаще – об этом Джеку было бесполезно с ней говорить.
То же касалось и блога, где, как убеждал её Джек, она могла бы устроить свой собственный вернисаж, не выходя из дома.
Кейтлин не могла бы сказать, что она не любит Интернет. Просто пускать Интернет туда, в мир своих снов… было в этом что-то кощунственное. Заниматься некрасивым словом «промоушен», выставлять цену под каждой картиной из своих снов – будто бы вешать ярлык: «Я продам себя за пятьсот фунтов. Но если очень нужно, скину до двухсот».
Нет, она могла нарисовать даже Прованс, но лишь за тем, чтобы иметь двадцать фунтов на краски, которыми она будет рисовать свой собственный мир.
А ещё Кейтлин любила вернисаж. Ей нравились люди, идущие мимо её картин, будто бы и не замечавшие её самой. Сгорбленные силуэты на фоне серого стекла реки. У каждого своё лицо – и постоянное ожидание, что среди разных – морщинистых, скуластых, слишком худых и, напротив, отёкших лиц, однажды Кейтлин увидит Его.
Это было глупо. Кейтлин готова была сама посмеяться над собой. А иногда ей попросту казалось, что она сходит с ума. Но заставить себя не верить – она не могла.
Если бы здесь были родители, мать погладила бы её по голове и вздохнула тяжело, а отец сказал бы, что она слишком далеко забралась в свои собственные сны. Но здесь был только Джек – и это было хорошо. Потому что ему Кейтлин не собиралась отвечать. Это было легко.
Кейтлин поднялась со стула – так и не дождавшись гренок, шкварчавших на сковороде. Подошла к кровати и подобрала с пола майку.
– Кейтлин, у тебя деньги есть?
– Немного, – на сей раз всё-таки нужно было что-то сказать, – а что?
– Купи овсянки, пожалуйста.
Кейтлин, не оглядываясь, кивнула.
– И сама что-нибудь поешь.
Ещё один кивок.
Кейтлин натянула майку, перекинула через плечо этюдник, подхватила под мышку стопку картин и вышла на набережную.
Вернисаж находился недалеко, и она медленно брела, наслаждаясь влажным утренним воздухом и вглядываясь в туман. Кейтлин любила это время суток – когда всё вокруг дышало полусном, и там, за контурами хлопьев тумана, повисших над рекой, она могла угадывать всё, что хотела, и всё, во что верила. Чудесная Фата Моргана плыла над горизонтом, сотканная из клочьев тумана, и Кейтлин уже чувствовала, как через несколько минут раскроет этюдник, пристроится у самого парапета, расставит картины на асфальте и примется рисовать.
– А это что? – голос у девушки был скрипучий, но Кейтлин улыбнулась и подняла на неё взгляд. Затем проследила направление, куда указывал её палец, и только потом произнесла:
– Это Эйлен Донан.
– Что? – девушка нахмурила рыжеватые брови. Она походила на американку, но это как раз Кейтлин не удивило – её картины привлекали иностранцев чаще, чем англичан.
– Замок на небольшом скалистом острове Донан, лежащем во фьорде Лох-Дуйх. В восьмом веке там обитал монах отшельник, именем которого и…
Девушка вопросительно посмотрела на мужчину, сопровождавшего её, и Кейтлин замолкла.
Мужчина пожал плечами.
– Зачем тебе? – спросил мужчина. – Никто не знает, где это. Вот… – он ткнул пальцами в другую картину, – это, по крайней мере, Дувр.
Кейтлин молчала.
Она могла бы сказать, что Эйлен Донан знали в своё время не меньше людей, чем Дувр. Что более пяти фильмов, известных по всему миру, снимались именно там. Но Кейтлин молчала, потому что попросту не хотела ничего говорить. Она любила не тот Эйлен Донан, который показывали в кино, а тот, который увидела сама, плывущий в утренней дымке, будто растущий из облаков.
– А сколько стоит? – протянула девушка, переключая своё внимание на Дувр.
– Пятьсот.
– Пятьсот… – мужчина присвистнул, а девушка заискивающе улыбнулась.
Кейтлин вздохнула.
– Можно сбросить до четырёхсот.
Торговаться она тоже не любила. Это было тяжело. Даже одно это слово – пятьсот – давалось с трудом. Как будто она ставила у себя на лбу клеймо. Но Джек просил купить овсянку. И Джек не мог каждый день её кормить.
– А что за краски?
– Эйлен Донан – масло, Дувр – пастель.
Мужчина фыркнул, и Кейтлин поджала губы. Она любила пастель. Но её, почему-то, не любил никто, кроме неё. И она снова могла бы начать говорить, что пастель существует уже две сотни лет и что… Она не хотела говорить ничего.
– Да ну… Дувр я не хочу, – капризно протянула девчонка.
– Тогда пошли, – мужчина дёрнул её за руку.
– Могу…
«Могу нарисовать портрет», – хотела было сказать Кейтлин, но замолкла на полуслове, когда взгляд её случайно упал на тёмный проулок, где, приклеившись к стене, едва виднелся знакомый силуэт.
«Знакомый?» Кейтлин сама не знала, откуда он мог быть ей знаком. Девчонка и её спутник спрашивали что-то ещё, но Кейтлин не слышала. Она поднялась с раскладного стула и молча прошла мимо них – силуэт не двигался какое-то время, пока Кейтлин не приблизилась достаточно близко, а затем отклеился от стены и стремительно двинулся прочь.
– Подожди! – крикнула Кейтлин ему вслед. – Стой!
Мужчина и не думал останавливаться.
– Да стой же! Кто ты такой?!
Мужчина бросился прочь бегом, и Кейтлин тоже перешла на бег. Дома мелькали по обе стороны, но Кейтлин не видела ничего, она неслась вперёд, и холодный утренний воздух хлестал её по щекам, пока наконец, решившись, Кейтлин не перешла в бросок. Она почти повисла у мужчины на плечах, оба покачнулись, и только в последнее мгновение незнакомец приник к стене, чтобы не рухнуть на землю. Кейтлин коротко вскрикнула – тяжелое тело придавило ей запястье, выворачивая его вбок.
– Что? – услышала она тут же, и от бархатистого голоса по спине побежали мурашки.
Сильная рука перехватила руку и подняла вверх, поднося к глазам.
– Кто ты такой? – от боли голос Кейтлин звучал обиженно, хотя обиды не было – она просто хотела получить ответ.
  
– Больно? – незнакомец надавил куда-то под кость, и Кейтлин с трудом сдержала тихое «Ой».
– Всё хорошо! Кто ты такой?! – она вырвала руку и попыталась перехватить незнакомца за его собственное запястье, так чтобы можно было прижать к стене спиной и не дать сбежать. Они были почти одного роста и одинаково узкими в плечах, но всё же незнакомец казался немножко старше – и крупней.