Космоветеринар Генри и дело запрещённой игуаны

– И вы, конечно же, из тех, кто борется с этим явлением?
– Я из тех, кто им занимается. Формулировка гибкая.
Я откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза, чувствуя, как нарастает знакомое раздражение, смешанное с усталостью. Меня только что выдернули из рук МСОБ, не представив толком, кто они такие, и теперь вежливо объясняли, чем я ретроспективно занимался – контрабандой биологического ключа для самых грязных игр на политическом рынке. А я, между прочим, всего лишь хотел подлатать бюджет клиники.
  
– Хорошо, – сказал я. – Допустим, вы не случайные похитители, а люди с доступом. Чего вы от меня хотите? Животное у вас, я у вас, юрисдикция, вероятно, тоже. Что дальше?
Лукс улыбнулся чуть шире.
– Вы неверно понимаете ситуацию, Генри. Животное ещё не у нас. Формально оно связано с вами биологической привязкой.
Я фыркнул.
– Привязка – это ещё не брак.
– В вашем случае, к сожалению, почти. Оно привязано к вам. Это значит, что изменило базовый уровень доверия: теперь его эмоциональная реакция наиболее точна именно по отношению к вам и вашим контактам.
– То есть вы хотите сказать, что где бы я ни появился, вокруг меня теперь маркер правды, который светится, если кто-то врёт?
– Примерно так.
– Очаровательно, – сказал я. – Я всегда мечтал об этом, особенно при выборе будущей невесты. Можно я с ним буду ходить на свидания?
Лукс не смеялся, но сделал вид, что оценил:
– Мы забрали вас не только из-за животного.
– Ну, конечно. Я ещё и обаятельный.
– Вы… удобный, – поправил он. – У вас нет серьёзных связей, кроме пары долгов, нет политического веса, нет семейного клана за спиной, готового устроить скандал.
– Спасибо. Вы так много сделали для моей самооценки.
– И, – продолжил он, игнорируя, – у вас репутация: вы – ветеринар, который не задаёт лишних вопросов, если ему платят вовремя. Родители, высокие ожидания, разрыв с семьёй, мелкие контрабандные перевозки по просьбе знакомых – всё это рисует очень удобный профиль.
– Профиль чего?
– Курьера.
Я усмехнулся.
– Я подозревал, что моя жизнь выродилась во что-то подобное, но приятно услышать это официально.
– Нам нужен человек, через которого можно пропустить часть биологического потока, не привлекая лишнего внимания, – Лукс говорил всё так же спокойно. – Декларации, сертификаты, проверки – всё это красиво на бумаге. Но реальность такая: нужны люди вроде вас. Те, кто привык жить на стыке закона и практики.
– Это вы, кажется, объясняли сейчас, почему не наняли выпускника академии в белом халате.
– Выпускники академий слишком уверены в собственной неприкасаемости. Они ломаются, когда что-то идёт не по их иллюзорным правилам. Вы – нет.
– Я просто устал.
– Это тоже форма устойчивости.
Мы замолчали. Я пытался решить, что больше всего бесит сейчас: то, что меня использовали, то, что меня похитили, или то, что они, черт бы их побрал, правы насчёт профиля. Я действительно был идеальной серой мышью для чужих схем.
Корабль слегка вибрировал, уходя дальше от Фаргола. Окна были закрыты, видимая реальность отсутствовала. Только мы, стулья, ящер и ощущение, что сверху, куда-то выше нас, кто-то двигает фигуры по доске.
– Итак, – сказал я, когда тишина стала слишком густой. – Ваш план, если его перевести на человеческий язык: вы берёте меня, берёте животное, используете связку «ветеринар + биосыворотка», чтобы проверять кого-то на правдивость, а потом…
– А потом, возможно, мы вас отпустим, – сказал Лукс. – Если вы будете полезны и живы.
– Мне нравится это «возможно». Такое честное.
– Это лучше, чем «точно нет», согласитесь.
Я посмотрел на игуану. Та, будто почувствовав, подняла голову и снова сменила цвет свечения, теперь на странный золотистый. Как будто говорила: «Смотри, как интересно, во что ты вляпался». Теперь я мысленно называл это животное не ящером, а игуаной.
– Скажи честно, – обратился я к нему. – Кто из нас двоих здесь более глупый?
Игуана моргнула медленно, словно решая, и вспыхнула лёгким оттенком сочувствия.
– Даже животные понимают, – сказал я тихо. – Прекрасно.
Лукс перевёл взгляд с меня на люм-игуану.
– Она действительно реагирует на вас, – задумчиво произнёс он. – Это… даже лучше, чем я рассчитывал.
– Рад за ваш отдел, где бы он ни значился в отчётах.
– Это не отдел, – сказал Лукс. – Это консорциум.
Слово повисло в воздухе, как запах дорогого яда. Я слышал о таком только в даркнете. Консорциум «Чёрная Комета» – структура, которая официально не существовала, но фактически держала за горло половину приграничных секторов. Не только преступный синдикат. Что-то среднее между банком, мафией и теневым парламентом. У них были свои корабли, свои люди в госструктурах, свои правила.
Теперь стало ясно, почему охрана на космодроме предпочла сделать вид, что меня официально перевели и не связываться.
– Прекрасно, – сказал я. – Меня украла мифология.
– Не украла, – поправил Лукс. – Просто пригласила на работу. Пока что – без права отказа.
Я усмехнулся.
– А можно было просто прислать предложение.
– С вашим именем нам бы всё равно пришлось вас забирать лично, – спокойно ответил он. – Вдруг вы бы попытались спрятаться в каком-нибудь укромном ангаре с котятами.
Я хотел сказать, что котята – единственное безопасное окружение во вселенной, но промолчал. В этой игре любые признания могли стать оружием против меня.
Корабль пошёл на снижение. Это чувствуется, даже если не смотришь в иллюминаторы: тяжесть в желудке, лёгкое смещение баланса. Значит, где бы ни находилась база «Чёрной Кометы», мы туда приближались.
Я вздохнул.
– Ладно, Лукс. Раз уж вы так любите честность, давайте честно. Вы уверены, что забрали правильного человека? Я ветеринар. У меня диплом, сертификаты, куча долгов и очень ограниченный интерес к политическим играм. Всё, что я умею, – спасать животных и время от времени закрывать глаза на пару лишних лап, хвостов или ушей в моем багаже.
– Именно, Генри, – мягко сказал он. – Никто не подозревает ветеринара. Все подозревают политиков, военных, дипломатов, офицеров. Ветеринар – это тот, к кому приходят ночами, плача над умирающим питомцем. Человек, который видит больше, чем должен, но никому об этом не рассказывает. Это… ценное качество.
– Это называется профессиональная этика.
– Это называется умение держать рот на замке. У нас это ценится.
Он наклонился вперёд.
– К тому же, кто-то уже выбрал вас.
Я понял, кого он имеет в виду ещё до того, как он перевёл взгляд на игуану.
– Прекратите романтизировать привязку, – сказал я. – Это временно. Она могла привязаться к любому, кто держал её достаточно долго.
– Но привязалась к вам, – мягко заметил Лукс. – А это уже статистически любопытно.
– Статистика – плохой друг, когда тебе грозит контрабандная статья.
– У вас не будет контрабандной статьи, если вы будете с нами, – сказал он. – У вас будет работа.
– На кого? На миф?
– На тех, кто между мифами и законами делает реальные дела.
Корабль дрогнул, началась посадка. Фиксаторы на моих запястьях щёлкнули, освобождая руки. Лукс поднялся первым.
– Пойдёмте, Генри. Вас ждет знакомство с работодателями.
– А у меня есть выбор?
– Всегда, – сказал он. – Просто иногда один из вариантов – гораздо хуже.
Я сжал плечи, ощущая, как мир снова чуть сдвигается. Ещё утром я лечил вздутого кролика и спорил с идиотом в дорогом костюме. Теперь выходил из корабля на базу полумифической мафии, будучи временным опекуном ходячей сыворотки правды.
Если бы не моё полное имя, я бы решил, что это не про меня. Но, видимо, Вселенная решила: человек, которого зовут Генриэтто-Леонардиус Маркус Эльвертон фон Тиррелиан-Четвёртый, по определению не имеет права на скучную жизнь.
   
ГЛАВА 4, где Генри становится детективом против своей воли, узнаёт, что люди исчезают не только по собственному желанию, и впервые понимает: всё здесь не просто так
 
Станция, на которую меня привезли, выглядела как место, где мечты умирают тихо, без свидетелей и без шанса на апелляцию. Узкие коридоры, стены цвета «пыль забвения», свет под потолком – ровный, без теней, без надежды. В таких местах оттенки человечности стираются до функциональности. Люди не живут здесь; они выполняют задачи.