Космоветеринар Генри и дело запрещённой игуаны

Он вздохнул так, будто ему физически больно разговаривать с существами моего уровня.
– Мы должны изъять животное.
– Пожалуйста, – сказал я. – Берите. Только оформите документ, что теперь это не моя проблема.
И тут произошло то, что окончательно испортило ситуацию. Ящер – мерзавец выразительный – внезапно потянулся ко мне. Не к инспектору. Не к столу. Ко мне. Свет сменился на тёплый янтарный. Он словно говорил: «Ты – мой человек. Не эти биороботы».
  
Инспектор зло моргнул:
– Он привязался.
– Нет-нет, – быстро сказал я. – Он просто драматичен. Некоторые животные умеют быть актёрами.
– Теперь его нельзя отделять от вас до проведения полной сертификации.
– Простите, что?
– Вы – временный опекун.
– Но я не хочу.
– Это не предложение.
Я уставился на потолок и тихо сказал:
– Вселенная, если это шутка – очень длинная.
И тут свет погас. Сирена замолчала. И в наступившей, почти неожиданной тишине, я услышал шаги. Тяжёлые. Уверенные. Такие, от которых охрана начинает нервно расправлять плечи. Дверь открылась. Вошли трое. Один из них улыбался. Не доброй улыбкой. Скорее такой, которой улыбаются волки стейку.
– Генри, – сказал он. – Мы забираем тебя.
И, странное дело – охрана их не остановила. Плохой знак. Очень плохой.
 
Глава 3, в которой свобода оказывается недолгой, мафия внезапно проявляет нежность, а Генри понимает, что быть важным – хуже, чем быть виновным
 
Дверь открылась без стука, как это обычно делает неприятность. Вошли трое. Двое по бокам были из тех, кого природа слепила по принципу «а давайте добавим ещё плечи». Широкие шеи, лица, на которых интеллект жил исключительно в форме боевой интуиции. Посередине – человек с улыбкой. Не доброй, не злой, просто уверенной, как у того, кто точно знает: если что-то пойдёт не по плану, виноваты будут другие.
Охрана дёрнулась было, но тут же замерла. Инспектор Дрейк поднялся, не произнеся ни слова, что само по себе было показательно. Один из громил щёлкнул удостоверением так быстро, что я успел только заметить голографический символ – официальная допусковая печать. Не космодром, не МСОБ. Что-то другое. Их здесь все боялись, но предпочитали не называть вслух.
– Пациент наш, – сказал улыбающийся. Голос мягкий, как у врача, который заранее знает результат анализов и не собирается с этим ничего делать. – Передача задержанного оформлена по линии отдела особых биологических рисков.
– У нас нет такого отдела, – сухо заметил Дрейк.
– У вас нет, – легко согласился мужчина. – А у тех, кто выше по цепочке, есть. Документ вы, надеюсь, сможете прочитать?
Он протянул инспектору планшет. Тот пробежался взглядом по тексту, и я впервые увидел, как у него дрогнул уголок губ. Что-то между раздражением и опаской. Он молча отдал планшет обратно.
– Задержанный передаётся вам. Но я обязан зафиксировать несогласие МСОБ…
– Фиксируйте, – мягко перебил его улыбчивый. – Там, где я работаю, очень любят, когда всё фиксируют.
Меня никто не спросил, хочу ли я куда-то передаваться. Двое плечистых обошли стол, один взял меня под локоть, второй взял контейнер с ящером. Тот вспыхнул тревожным фиолетовым, но протестовать особо не мог. Я тоже, хотя чисто теоретически у меня имелся голос.
– А можно хотя бы узнать, кто именно меня забирает? – спросил я, когда мы уже выходили в коридор.
– Можно, – любезно ответил мужчина, но не уточнил.
– И?
– Вы слишком любопытны для ветеринара.
– Вы слишком вежливы для похитителя.
Он усмехнулся.
– Это вопрос точки зрения. Одни скажут – похищение. Другие – корректировка юрисдикции. Знаете, как это работает.
– Как раз поэтому и трясусь, каждый раз заполняя налоговую декларацию.
Мы вышли в служебный тоннель, минуя обычные зоны досмотра. Замки открывались перед нами сами – чип, встроенный в планшет, делал своё дело. Ни один охранник не спросил, кто я такой. Документы важнее лиц. Особенно на Фарголе.
– Кстати, – сказал он, будто между делом, пока мы шли. – Для протокола мне всё-таки нужно знать, как к вам обращаться.
– Генри.
– Полностью, – в его голосе зазвенело знакомая бюрократия.
– Вы уверены, что ваша психика готова к этому испытанию?
– Справлюсь.
Я вздохнул. Этот день определённо был создан мучить людей с чувством меры.
– Генриэтто-Леонардиус Маркус Эльвертон фон Тиррелиан-Четвёртый, – произнёс я, как приговор самому себе.
Второй громила едва не споткнулся. Первый фыркнул. Улыбающийся чуть приподнял бровь.
– Ваши родители знали, что такое детство? – поинтересовался он.
– Они знали, что такое фамильные традиции. А вот насчёт детства – сомневаюсь.
– Можно я буду звать вас Генри?
– Если вы не планируете читать полное имя вслух по десять раз в день – зовите, как хотите.
– Прекрасно, Генри.
Улыбка чуть потеплела, но не стала менее опасной.
Мы дошли до бокового шлюза, где нас уже ждал небольшой транспорт. Не государственный – я такие знавал. У государственных кораблей унылый, стандартный внешний вид: серый, угловатый и пахнущий протоколами. Этот был гладкий, чёрный, с матовым покрытием и номером, который явно существовал только для вида. Тот случай, когда корабль сам по себе кричит: «Я совершенно легален, честное слово, давайте не будем меня проверять».
Меня вежливо, но настойчиво втолкнули внутрь. Салон был неожиданно комфортным: мягкие кресла, тихий гул двигателей и приглушённое освещение. Корабль был создан для того, чтобы люди расслаблялись и забывали, что находятся в потенциальном багажнике.
– Устраивайтесь, – сказал мужчина и жестом указал на кресло. – Наконец-то никто не орёт, верно?
– Подождите пару минут, – сказал я. – Возможно, начну я.
Меня пристегнули фиксаторами, что испортило ощущение комфорта. Контейнер с ящером закрепили в отдельной нише, как особо ценную посылку. Он настороженно смотрел на меня и на новых людей, словно пытался решить, кого именно ненавидеть в первую очередь.
Корабль отстыковался. Лёгкий толчок, и привычное чувство, которое испытываешь, когда всё, что знакомо, на секунду перестаёт существовать.
Мы некоторое время летели молча. Потом мужчина, устроившийся напротив, снял перчатки, положил планшет на колено и наконец-то произнёс:
– Давайте для ясности. Я – Лукс.
– Красиво, – заметил я. – Это псевдоним или родители вас тоже ненавидели?
– Рабочее имя, – без обиды сказал он. – О реальных биографиях мы обычно не разговариваем. Это укрепляет доверие.
– Интересный подход у вас к доверию.
– Он работает.
Он чуть наклонился вперёд.
– Вы знаете, что именно перевозили?
– Очевидно, что что-то, из-за чего мне грозит как минимум публичное унижение и лишение лицензии.
– Это мягкий вариант.
– Я заметил, что люди вокруг меня почему-то всегда выбирают немягкие.
– Вам не сказали, что это за вид? – уточнил он.
– Сказали: декоративный. Не плюётся, не кусается, не взрывается. На фоне моей практики – почти ангел.
– Это люм-игуана, Генри.
– Очень рад за неё. А теперь переведите это с бюрократического на медицинский.
– Единственный вид, официально признанный биологическим усилителем правды. Всё, что течёт из глаз этих малышей, представляет огромную ценность в определённых кругах.
Я посмотрел на ящера. Тот деликатно моргнул, в уголках глаз действительно поблёскивали влажные капли. Потрясающе. Я всю жизнь лечу животных, а самые проблемные пациенты всегда либо взрываются, либо съедают декорации. Этот не делал ничего, просто существовал – и уже превращал всё вокруг в поле для войны.
– Я, честно говоря, считал, что сыворотка правды – это уже вчерашний день, – сказал я. – В эпоху, когда любой средний ИИ может собрать правду из ваших переписок и покупок еды.
  
– Сыворотка правды официально запрещена для широкого применения, – задумчиво сказал Лукс. – Но вы же сами знаете, как работает цивилизация: всё, что официально запрещено, неофициально востребовано.