Поворот: «Низины» начинаются со смерти (ЛП)

— Ты невозможен, — сказала она, подумав о Квене и той сыпи, которую не узнала. Ей хотелось хоть как-то связаться с ним магически, узнать, жив ли он или умирает где-то в поле.
— Почему? — спросил Кэл, глядя вдаль. — Потому что я не переживаю о том, чего не могу изменить? — Он обернулся на семьи, потом едва заметно приподнял шляпу.
Из-под поля выскользнула Орхидея, мягко приземлившись на пол вагона.
  
— Это всё, что осталось, — сказал Кэл, доставая из кармана комок, завернутый в лист, похожий на пыльцу, и протянул ей. — Прости. Не ожидал, что нам придётся выйти. Думаю, твои запасы еды уже где-то в Колорадо.
Какой же он мерзавец, подумала Триск, двинувшись ближе, чтобы закрыть пикси от детских глаз.
— Я не твоя ответственность, Кэл, — сказала Орхидея, раскладывая перед собой свёрток и откусывая кусочек мягкого комочка. Голубая пыль вокруг неё засияла ярче. — К тому же уже стемнело. Я выскочу, добуду что-нибудь перекусить и догоню вас.
— Орхидея… — прошептал Кэл, и Триск удивилась, заметив, насколько искренней была его тревога.
Пикси ухмыльнулась, но тут же осеклась, вспомнив, что они не одни.
— Расслабься. Поезд не так уж быстро идёт. Я найду себе кукурузное поле.
Не говоря больше ни слова, она плавно бросилась вниз, её крылья поймали поток воздуха, и она исчезла во тьме.
— Надо было предусмотреть это, — пробормотал Кэл, кусая губу и вглядываясь в ночь, будто надеялся увидеть среди тьмы след серебристой пыли.
— Уверена, с ней всё будет в порядке, — тихо сказала Триск. Кэл вздрогнул, будто забыл, что она рядом.
Кэл явно смутился, пойманный врасплох. Пожав плечами, он убрал руку от лица, где минуту назад тер подбородок, заметно покрывшийся щетиной.
— Она не привыкла думать о пестицидах, — объяснил он, стараясь оправдать Орхидею.
Двигаясь удивительно плавно для шатавшегося вагона, он встал и, держась за открытую дверь, стал выглядывать в темноту, ожидая возвращения пикси.
Триск нахмурилась, глядя на него снизу вверх. В его взгляде, скользившем по темноте, она видела тревогу — и была уверена: если бы Орхидея оказалась в беде, он бы спрыгнул с поезда, не колеблясь. Триск поразило, как он мог так волноваться за пикси и при этом быть равнодушным к умирающим людям позади.
Рука сама легла ей на живот. Она собиралась рассказать Кэлу, но только после того, как узнает, соврал ли Галли. А может, и не скажет вовсе. Зачатие у эльфов — редкость, а уж чтобы случайная ночь с Каламаком обернулась возможной беременностью… мерзость.
Подтянув колени к груди, она наблюдала, как дети подбрасывают бумагу в маленький костёр. Не могла понять — кожа у них раскраснелась от жара или от надвигающейся сыпи.
— Как думаешь, они поправятся? — прошептала она, взгляд задержался на темноволосой девочке, глядящей на огонь из-под руки матери. Четыре года? Пять?
Кэл не отводил глаз от ночи.
— Не знаю, — ответил он. Но в его голосе она услышала не не знаю, а мне плевать.
Разозлившись, Триск поднялась.
— Прости, — холодно бросила она.
— Что? — удивился он, когда она оттолкнула его и пошла к Даниэлю, помогавшему вскрывать новые ящики.
— Чем я могу помочь? — спросила она.
— Пару коробок бы ещё, — улыбнулся он, окружённый детьми. Мальчишки тут же кинулись наперегонки, громко требуя самые большие.
— Эй, погодите, — сказала Триск, потянувшись над их головами и аккуратно доставая по одной. На краю света взрослые молча смотрели, в глазах — боль и осознание приближающейся смерти. Волдыри на их коже лопались, сочась, расползаясь по рукам.
Это не заразно, успокаивала себя Триск, обнимая одного из мальчиков, чтобы тот не упал, пока вагон качало.
— Ну, посмотрим, что у нас, — сказал Даниэль, когда она поставила ящик перед ним.
— Больше бумаги для костра, — добавила Триск, улыбнувшись, пока дети, смеясь, тянулись к огню.
— Почему мы не поехали на овощевозе? — шепнула она.
— Хороший вопрос, — пробормотал Даниэль, разворачивая очередной стеклянный сувенир. На лице промелькнула тень улыбки. — Эй, Эйприл! Иди посмотри, что я нашёл.
Маленькая темноволосая девочка поднялась, почесала шею и подошла, держась за руку матери, чьи волдыри на коже поблескивали в свете пламени.
— Это можно съесть? — спросила она, и чистый детский голос пронзил Триск до боли.
Святое дерьмо, у неё сыпь, подумала она, увидев красные пятна на шее ребёнка.
Даниэль тоже заметил.
— Нет, — мягко ответил он, показывая ей стеклянную фигурку. — Вот, смотри, лучше?
— Лошадка! — воскликнула Эйприл, зажав игрушку в крошечных пальцах.
— Почти, — улыбнулся Даниэль. — Это единорог. Волшебная лошадка, на которой ездят только маленькие девочки.
Эйприл просияла.
— Спасибо, дядя Даниэль, — сказала она и обняла его.
Даниэль застыл. На миг его лицо стало открытым, полным боли.
— Иди, покажи маме, — прохрипел он. Девочка побежала прочь.
Триск достала из коробки ещё одного единорога.
— Дядя Даниэль, да? — поддела она, стараясь вернуть ему улыбку.
Но за импровизированной перегородкой тихо плакала женщина, а кто-то шептал: «Утром будем в Детройте, всё будет хорошо». Триск знала — нет, не будет. Не с таким токсином. Лекарства не существовало. Он должен был просто выгореть.
Эйприл, прости.
— Это не должно было случиться, — прошептал Даниэль, замерев с новой фигуркой в руках. — Я сделал это, чтобы предотвращать смерть, а не вызывать её.
Триск сглотнула ком, обняла его за плечи.
— Я знаю, — сказала она, метнув злой взгляд на Кэла, всё ещё стоявшего у двери. Если это его вина, я ему кишки выдерну.
— С ними всё будет хорошо, — соврала она. — Думаю, мальчишки не заражены. — Помолчала, глядя, как они пускают в потолок бумажные фонарики из жара. — Ты сказал им, что вирус в помидорах?
Он покачал головой.
— Не видел смысла, — сказал почти шёпотом. — Может, завтра. Когда доберёмся до города.
Она почти услышала его невысказанное: Если они доживут.
Раздражение исказило его лицо. Он со злостью пнул коробку, и та вылетела в ночь, за дверью раздался звон стекла. Дети обернулись, а потом, видя, как Даниэль оседает на пол, снова вернулись к огню, только уже без смеха.
— Даниэль, мне жаль, — сказала Триск, садясь рядом и притягивая его к себе, но он лишь покачал головой, зажав переносицу пальцами, будто пытался сдержать хоть какие-то эмоции.
— Ты знаешь, как они сюда попали? — спросил Даниэль, не поднимая головы. — В этот вагон?
Она покачала головой. Неподалёку мальчишки открыли второй ящик и начали швырять стеклянных птиц в ночь — те мелькали в темноте, будто действительно пытались улететь.
Даниэль поднял взгляд. Лицо у него было безжизненным.
— Государственные грузовики должны были проезжать по районам, чтобы эвакуировать всех, у кого в доме кто-то умер.
— Ужасно, — прошептала она. Даниэль притянул к себе один из ящиков — просто чтобы занять руки, даже если там окажется только бумага для костра.
— Если кто-то умер или явно болел, всю семью грузили в кузов, — продолжил он, распарывая ящик. — Разрешалось взять только то, что помещалось в чемодан. Отправляли в карантинную зону — умирать.
Триск вспомнила злые, окаменевшие лица в закусочной — простые люди, которых вынудили хоронить соседей, как придётся, быстро и без церемоний. В больших городах, наверняка, должно быть лучше. Должно.
— Мне так жаль, — сказала она.
— Родителей Эйприл уже внесли в список на вывоз — их старшая дочь умерла в больнице накануне, — тихо произнёс он. — Они не хотели, чтобы узнали, что сами ещё живы, и могли бы попытаться сбежать за машиной. Поэтому перетащили тела соседей в свой дом, чтобы подумали, будто умерли они. Когда грузовик уехал, они прыгнули на поезд. Супружеская пара с мальчишками видела это и пошла за ними. Муж взял с собой брата.
  
Триск сжала его плечо.