Время героев
О том, что Юлия в положении, они узнали поздно, в мае. При субтильном анемичном сложении Юлии беременность долго себя не проявляла, а изменения в фигуре молодые сначала списали на сильно улучшившееся питание девушки. Врачи просто за голову схватились, но сделать было уже ничего нельзя – шел пятый месяц, ни о каком прерывании и речи быть не могло. Да и Юлия бы на него просто не согласилась. Родила она тоже зимой, в новогоднюю ночь девяносто восьмого года. Сын Александра родился здоровым, хотя, конечно, за ним и за его мамой врачи очень пристально наблюдали. Юлия, ставшая к тому моменту очень верующей, поскольку, как она говорила, такое счастье, как у нее, просто не может быть результатом слепой случайности, решила окрестить мальчика с тем же именем, что и у ее мужа, – так у Александра Леонидовича появился сын и наследник, Александр Александрович…
А через полгода мальчик стал сиротой, а сам Александр Леонидович – вдовцом. Все произошло в середине августа. Шестнадцатого августа Юлия вернулась из церкви – она ходила туда каждое воскресенье, их семья жила в подмосковном Фенино, рядом с тубдиспансером, где Юлия состояла на учете, а как раз напротив этого диспансера находилась старинная церковь усадьбы Румянцева. Юлия была спокойной, даже радостной, уложила Сашку-меньшого в кроватку – тот уже активно осваивал мир вокруг себя, радостно агукал, ползал и пытался вставать на ножки – и присела в кресло, ожидая мужа, который был в городе по делам.
Там ее Александр Леонидович и застал, но уже мертвую. Врачи сказали, что причиной смерти был оторвавшийся тромб. Они сказали, что умерла Юля быстро и безболезненно. И действительно – ее лицо было полностью безмятежно, а на губах, которые смерть не изменила, они и раньше были бледными, застыла легкая улыбка.
И от этого Александру Леонидовичу, который до самой темноты не мог заставить себя уйти с кладбища в Балашихе, где Юлия нашла свой последний покой, было только еще тяжелее…
Глава 3
Особые обстоятельства
– Я воспитал его один, – завершил свой рассказ Александр. – Тяжело, конечно, было. Мне помогали и бывшие сослуживцы, и новые коллеги. Знаешь, Димка, я всегда был уверен, что русские люди самые добрые и отзывчивые. Все, без исключения…
– Это точно, – кивнул шофер.
– …ведь смотри, – продолжил Александр, – взять тех же новых русских. Скажем честно – большинство их были настоящими бандитами. И то ведь помогали, люди, которые, казалось бы, за копейку удавятся, без просьб открывали тугие лопатники, оплачивали то, что я ни просил, а на предложение отдать долг только отмахивались как от назойливой мухи: ну, может, потом когда-нибудь…
Потом была Вторая Чеченская, я не знал что делать – понимал, что мое место там… а на кого же я Сашку брошу? Обратился к руководству, и меня взяли на штабную должность в Москве, замещать офицера, ушедшего «на зеленку» по зову сердца. Уходили многие, хотя могли отсидеться в безопасности, вдали от свинцовых вьюг. Некоторые потом возвращались – кто целый, кто израненный. Другие там и остались. В 2002-м мое дело пересмотрели и отправили опять в отставку, военным пенсионером, но с присвоением очередного звания. Брали меня на майорскую должность, сразу и звездочки подоспели. Потом дали подполковника, а в отставку выпроводили уже в папахе. Ну не торчать же на пенсии? Закончил пединститут, заочно, устроился учителем истории – не мог сидеть на месте, да и Сашка, когда в школу пошел, был под присмотром.
Знаешь, я ведь чувствовал себя виноватым перед ним. Штабная должность – это, конечно… но ведь тоже – и командировки, и на работе допоздна засиживаешься порой. Пришлось отдавать его в детсад на шестидневку – наш, ведомственный, но оттого не легче. Вот я и решил, что в школе он на продленке сидеть не будет, а если будет, то со мной. Военная пенсия с доплатами да учительская зарплата – нам с ним хватало. Сашка, конечно, хотел пойти на военного… я был против. Выучился на архитектора. Занимался биатлоном, многоборьем – на последнем упал с лошади и получил декомпрессионную травму позвоночника, не такую, чтобы серьезно, но повозиться пришлось.
Александр вытянул руки на «торпедо», хрустнув пальцами:
– Я и тревожился, и радовался грешным делом. Не смотри на меня так, у Сашки все время идеи какие-то были: то в Сирию он хотел, то на Донбасс в ополчение. Но с декомпрессионным переломом в анамнезе его, конечно, не взяли бы. Он это понимал; расстраивался, конечно, но плетью обуха не перешибешь. А тут СВО. Он сразу в военкомат – с четвертого курса универа, учится на архитектора, отличник, да и нравится ему это. Академку я ему потом оформил, чтобы доучился…
Александр застыл, пустым взглядом глядя на дорогу. Если есть дороги в аду, то выглядят они как раз так: старое, еще советское полотно – ничего нового Украина так и не построила за четверть века, а то, что построила с горем пополам, пришло в негодность даже раньше, чем то, что делалось при Союзе. Покрытие латаное-перелатаное, где асфальтом, где гудроном, где просто колдобины гравием засыпаны… да еще и свежих воронок как дырок в хорошем сыре – меньше прямо едешь, чем объезжаешь…
– В военкомате его, ясен день, развернули – я в этом был уверен, но у него же друзей вагон с прицепом. Некоторые еще из садика остались, а там ведь дети все сплошь из наших. Был один парень, Генка. Шалопай, папа из УФСИН, сам вырос при колонии, да туда же в итоге загремел. Откинулся как раз перед СВО, статья у него плевая была, хулиганство, часть первая, плюс освободили по УДО. Но срок за плечами – сам понимаешь, как клеймо на лбу. Как-то попал к ополченцам, вот он Сашке-то и присоветовал.
В армию Народной Республики его взяли сразу – лейтенант запаса, он все-таки военку сдал в своем институте; хорошая физическая форма, после травмы он уже через год к тренировкам вернулся, любит свое пятиборье. Отправили в тренировочный лагерь, он писал – готовят на офицера. Он часто писал. Потом письма стали реже. Потом, как закрутилось здесь, перестали приходить вообще.
А на днях мама Генки мне позвонила – Генку-то уж полгода как домой привезли…
– Груз двести? – уточнил Димка.
– Триста, – ответил Александр. – Но очень триста – после обстрела его нашли едва живым: множественные осколочные, контузионные переломы, ты, наверно, навидался такого.
– Не иначе как Ангел вынес, – кивнул Димка, а Александр продолжил:
– Врачи его с того света вытащили, конечно, но, во-первых, ходить он не может, сильные повреждения в крестцовом отделе, восстановится или нет – неясно. А во-вторых, он после черепно-мозговой травмы в себя не приходит никак. Ничего вокруг не видит, словно застрял в том дне, когда его контузило…
– Да уж, – вздохнул Димка, – ты прав, я такого навидался, как говорит молодежь, развидеть бы как-то теперь…
– Так вот, Катя мне и говорит, – продолжил Александр, – дескать, ушел твой Сашка на боевое задание, да и пропал без вести. Тут есть какой-то перекресток, который наши уже месяц грызут, или вроде того…
– Ага, есть, – подтвердил Димка. – Стоп-стоп, а твой сын позывной-то какой имел?
– Вот чего не знаю, того не знаю, – ответил Александр, глядя на обгоревший корпус «мотолыги», который в это время объезжал Димка; теперь на дороге кроме воронок и колдобин мирного происхождения появились новые препятствия – разбитые и сгоревшие машины, тягачи, БТР, трактора, прицепы… был даже «Икарус» вроде тех, которые лет сорок назад развозили пассажиров в крупных городах. От «Икаруса» один скелет остался да еще и располовиненный там, где была «гармошка», – как-то не спрашивал.
– То-то я в тебе что-то знакомое увидел, – сказал Димка. – Ты, похоже, отец Сашки-Зодчего. У него как раз группа три недели назад на Перекресток ушла, и с концами. Конечно, не одна она там сги… пропала, но Сашкина на слуху, как и он сам.
– Почему? – удивился Александр.
– Потому что сын твой – настоящий герой, – ответил Димка, очевидно уже записавший таинственного Сашку-Зодчего в сыновья Александра, – и ас разведки. Здесь, конечно, героев много, но таких как он по пальцам пересчитать можно.