Фол последней надежды

Одеваюсь и застегиваю молнию до горла. В зеркало стараюсь не смотреть, а то передумаю. Но быстро наклеиваю около глаз по два стразика. Яркий макияж я люблю, этого у меня не отнять.
Состроив максимально независимое выражение лица, появляюсь в коридоре с рюкзаком.
– Бо, я готова! Выходим?
– Неплохо погода изменилась, – выдает он ошарашенно.
Я игнорирую его и обуваюсь. Повышая голос, говорю:
  
– Пока, пап!
– Стефане привет, – нехотя отвечает он с набитым ртом. Что ж, это не самый плохой результат.
– Богдан, ты ужас как долго собираешься, я заколебалась тебя ждать!
Брат подходит и едва слышно ворчит, пока обувается и старательно протирает кеды тряпочкой:
– Заколебалась она ждать. В этой квартире ты никого не обманешь, Энж.
– Знаешь, что удивительно? – я скептически кривлю губы. – Ты устраиваешь такой бардак вокруг себя, а обувь просто вылизываешь.
– Все просто. Мой бардак – только для тебя, сестренка! – он щелкает меня по носу и протискивается мимо.
– Не ругайтесь! – кричит папа, но я уже захлопываю дверь.
Мы и не ругаемся. Мы так любим друг друга. Нас другому никто не учил, пришлось разбираться самим.
По пути в школу пристраиваюсь к шагу Бо и сначала долго и сосредоточенно смотрю себе под ноги. А потом спрашиваю:
– Как думаешь, если бы мама была с нами, мы бы меньше спорили?
В ответ брат красноречиво округляет глаза и позволяет бровям подняться максимально высоко. Я часто задаю подобные вопросы, но сейчас почему-то застаю его врасплох, он даже с шага сбивается.
Но все-таки отвечает:
– Мы не спорим, Энж, ты сама знаешь. И папа знает. Если… – он отводит глаза в сторону, но потом опять смотрит на меня и твердо заканчивает, – если бы мама была с нами, она бы тоже это знала.
Я киваю и тихо говорю:
– Но ее нет.
– Но ее нет, – повторяет Бо, но уже гораздо жестче. Будто хочет, чтобы я это поняла, наконец.
Отворачиваюсь, чтобы он не увидел мои глаза. Взбиваю на затылке волосы, которые сегодня уложила недостаточно тщательно, и теперь, конечно, жалею об этом. Надеюсь, этот неудобный комбинезон все компенсирует. Оттягиваю штанины вниз и еще сильнее расстраиваюсь. Надо было идти в чем-то более привычном.
Тогда брат берет меня за локоть, заставляя остановиться, и крепко обнимает. Когда мое тело едва заметно расслабляется, принимая этот утешительный жест, он тихо произносит:
– Ее нет. Зато мы есть. Богдан и Ангелина.
Он больше ничего не говорит, но мне все и так понятно. Папа чувствует свою вину перед бабушкой Стефой, но по факту, если кто и виноват, то это мы с Бо. Потому что мама умерла в тот момент, когда давала нам жизнь.
И даже имена для нас выбирал уже папа. Он никогда не был особенно религиозным, но в тот момент, когда ему сказали, что мы с братом все-таки выживем, он решил, что у него Богом данный сын и дочка Ангел.
– Слишком большая ответственность, – говорю я так тихо, чтобы Бо не услышал.
Но он, конечно, слышит.
– Твой Громов идет, Энж. Успеешь подобрать сопли?
– Он не мой, – успеваю буркнуть я Богдану в плечо и вытереть об его футболку нос.
– Фу, сопливая, – шепчет мне брат, но потешаться надо мной перед Ваней не начинает.
Я жадно гляжу на Громова. Соскучилась. В груди приятно екает. Сам Ваня выглядит не особо радостным. Вид вызывающий, взгляд жесткий, а под штаниной голубых джинсов я вижу какой-то черный фиксатор.
– Здорово, Гром.
– Привет.
Ребята жмут друг другу руки, а я страшно хочу поприветствовать Громова поцелуем в щеку, но не решаюсь. В голове мелькает картинка, как я шагаю вперед и прикасаюсь губами к его теплой коже рядом с уголком губ, но на деле я застываю, как деревянная кукла. И сам Ваня ограничивается кивком. Большего не заслужила.
– Как ты? – интересуется Бо ровным тоном, и от этого Громов как будто расслабляется.
– Жить буду. А вот тренироваться – нет.
– Запретили? На сколько?
– Пока на месяц.
Брат вытягивает губы трубочкой и шумно тянет воздух, показывая, насколько это хреновая новость. Но этой реакцией Ваня почему-то остается доволен, даже улыбается и разводит руками. Мы разворачиваемся и идем к школе уже втроем. Ребята обсуждают уже что-то другое, когда меня, наконец, осеняет. Неужели Громов боялся жалости в свой адрес? Нащупав эту мысль, я прикидываю, как мне себя лучше вести. Очевидно, о травме спрашивать его не стоит. Бросаю на него затуманенный размышлениями взгляд, и он его ловит. Я с усилием сглатываю, но глаз отвести не в силах. И Ваня почему-то тоже удерживает этот зрительный контакт, а потом просто отворачивается к Бо и отвечает ему на очередной вопрос. Какая-то особенная энергия между нами, которую, как мне показалось, я почувствовала, в тот же миг пропадает. И я уже не уверена, что она вообще была.
Хотела бы я не придавать значения таким мелочам, но они – это все, что у меня есть.
И я иду молча, делая вид, что совершенно не заинтересована в их беседе, хотя исподтишка, конечно, внимательно прислушиваюсь.
Пишу сообщение Аринке, бегло на ходу пролистываю соцсети, ни на чем не задерживаясь.
Потом достаю из рюкзака бутылку с минералкой, но крышка сидит слишком плотно, открыть не получается. Быстро стреляю глазами в Громова, автоматически отмечая, как он прихрамывает. И решаюсь.
– Вань, открой, пожалуйста, – состроив умоляющую мордочку, протягиваю ему бутылку.
Может, мне стоило бы попросить об этом брата, но не буду же я тянуться к нему через Громова, верно? Это нелогично.
Ваня, не прерывая разговора, берет минералку, с треском откручивает крышку и вручает мне обратно.
Я, будто бы случайно, касаюсь его пальцев своими и старательно запоминаю ощущение. Как, должно быть, чудесно было бы держаться с ним за руки.
Громов снова смотрит на меня, на этот раз быстро оглядывая до самых кроссовок. Чувство такое, будто я пакетик чая, который в кружку с кипятком макнули.
Медленно прижимаю бутылку к груди, а Ваня, как ни в чем не бывало, опять отворачивается. У меня же сердце колотится как бешеное. Как жить, когда от каждого его движения у меня все внутри в клочья рвется, а потом волшебным образом исцеляется?
Торопливо пью, пытаясь вернуть самообладание. Пузырьки ударяют в нос, и я фыркаю.
Громов внезапно смеется и говорит мне:
– Гелик, ты как котенок.
– Почему? – оторопело спрашиваю, пытаясь затормозить приток крови к щекам.
– Они так же смешно чихают.
– Я не чихала, – говорю сварливо.
Но внутри меня буквально райские сады распускаются и птицы поют. Очень много теплых мелочей для одного утра, даже не успеваю как следует их посмаковать.
Когда подходим к школе, я торопливо взбегаю по ступеням к Арине, которая ждет меня у дверей. И надеюсь, что Ваня смотрит на меня, хотя бы мельком. Знаю, что фигура у меня неплохая, особенно в этом чертовом комбинезоне, который он, кажется, действительно оценил.
Обнимая подругу, заливисто смеюсь, прогибаюсь в пояснице и откидываю назад согнутую ногу. Иногда я тихо ненавижу эту театральность, которая включается, когда Громов рядом. Но как же мне хочется, чтобы он наконец меня заметил! От этой мысли в солнечном сплетении все болезненно сжимается, что заставляет меня светиться еще ярче. Я обнимаю Арину за шею и вместе с ней захожу в школу. Соблазн обернуться слишком велик, но на этот раз я с собой справляюсь. Мы переобуваемся, сдаем вещи в гардероб, и только тут я смотрю на Громова. У нас уроки на разных этажах.
  
Он говорит Богдану:
– Короче, если сможешь пойти, скажи, он скинет адрес.
Я тут же вскидываюсь. Эту часть разговора я пропустила. О чем они?
– Что такое? – спрашиваю нетерпеливо. – Какая-то тусовка?
Ваня прищуривается:
– Ты любопытный котенок, Геля.
По моей коже, скрытой провокационным комбинезоном, несутся мурашки. Вскидываю брови и улыбаюсь: