"Фантастика 2025-47". Компиляция. Книги 1-32 (СИ)
Одни мучительные вопросы без ответов, но на это уже мне наплевать — завтра я спущусь в темноту самой дальней и скрытой гробницы неведомого мне жреца бога Ра и сожгу там все нахрен! Что бы более никто и никогда не принес в мир «серую» чуму, «нильский» вирус! Выжгу дотла, развею пепел и наконец-то вздохну с облегчением, потому что все, наконец-то закончится. А то что дальше начнется, то меня совершенно не волнует, моя миссия будет уже выполнена.
— Мадмуазель Элен!
— Да, Густав?
Ну да, вот так просто и по именам мы общаемся друг с другом. Сдружились мы с профессором Жекьером вдруг и неожиданно. Забавным и симпатичным дядечкой оказался этот египтолог швейцарского происхождения. Вежливый и обходительный, совсем не дурак и очень такой проницательный, даже умный. И это странно. Вот что, их всех, совершенно неглупых людей, так тянет к себе местный песок, эти пирамиды и затхлая темнота саркофагов в их глубинах? Золото? Даже не смешно. Тогда неистребимая жажда натащить в музеи груду рассыпающихся в руках папирусных свитков и разных плит с выбитыми на них иероглифическими письменами?
Угу, конечно же я верю, что всем невероятно интересно, как какой-то фараон тысячу лет назад побил какого-то Рамона, отобрал у него всех овец с баранами, надругался над всем женским полом и спер из его сокровищницы все золото, попутно прирезав себе еще пару десятков гектаров бесплодной земли.
Или может быть тут, в Египте, действительно что-то такое есть, сверхтаинственное и очень загадочное? Невообразимо нужное и полезное для человечества? Например, инструкция по архисложному производству гандонов из кишок баранов? Или достижения древних египтян в астрономии вкупе с математикой, что не имеют никакого практического применения? Ну сориентированы все пирамиды так и вот так и что? Это чем-то кому-то помогло? Мы построили межмировые порталы и изобрели вечный двигатель? К сожалению, нет. А может быть тогда их солнечный календарь? Самый якобы точный и продуманный? А им кто-то пользуется? Вот то-то. И я очень сомневаюсь, что все эти пирамиды, Великие лабиринты и прочее, и прочее, построили вот эти забитые и дикие люди. Почти пять тысяч лет, это слишком много, чтобы ничего тут не сменилось и не поменялось. Ну, а если это, они и есть, те самые древние египтяне — мудрецы, великие математики, могущественные маги и великие герои, то почему они сейчас живут как скот в загоне, постоянно битый злым хозяином? Магия вместе с героизмом вдруг неожиданно закончилась?
— Мадмуазель Элен?
— Простите, Густав, я задумалась.
— О чем же, мадмуазель Элен, если, это не секрет?
И своими очками, так насмешливо на меня сверкает, рожа швейцарская. Это он зря, нет у меня сейчас настроения шутить и веселиться.
— Вот об этом всем — я обвел вокруг себя рукой — О пирамидах и их загадках. О вашей и ваших коллег болезненной страсти к ним. И о бессмысленности и бесплодности всех этих древних тайн и пыльных знаний для сегодняшнего мира.
И что вы на это заявление ответите мне, месье египтолог?
— К-ха! М-да… Это… Это несколько неожиданный для меня ответ, мадмуазель Элена! И я вас уверяю, довольно смелое заявление для столь … э, юной мадмуазель!
Я совершенно убеждён, что Густав хотел сказать такой глупой и необразованной, но воспитание ему не позволило. Эх, профессор, профессор, разве мы с вами не общались? Разве я вам не демонстрировал свой невероятно могучий ум, абсолютную гениальность и невероятную сообразительность? И совсем не женский взгляд на многие вещи?
— Почему же, Густав? Я вот абсолютно убеждена в правоте своих слов. Но если я все же неправа, то тогда приведите мне хоть один пример практического применения всех этих древних знаний. Поведайте мне, Густав, как в каком-то древнем свитке вами вдруг была раскрыта тайна зарождения жизни на Земле, или же нашлось доказательство существования других миров и путь к ним. Или покажите мне чертеж для постройки звездного корабля. Принципиальную схему хоть какого-нибудь двигателя? Речной плотины, мартеновской печи, сверлильного станка, наконец! Ну же, Густав, я с нетерпением жду от вас ответа!
Нет ответа. Молчит, едет рядом, мерно покачиваясь на «корабле пустыни» глубоко и безнадежно задумавшись. Умен мужик. Не кинулся обвинять меня с пеной у рта в глупости и невежестве, молчит, думает, аргументы «за» ищет. Лоб наморщил, подбородок трет, челюсти упрямо сжал, мыслит напряженно. Жаль его, ничего он не намыслит и не надумает. Кстати, а что он хотел узнать от меня, когда прискакал ко мне с торжествующей улыбкой на бритой морде?
— Густав, а что вы хотели спросить у меня?
— Просите, мадмуазель Элен, когда и что спросить?
— Когда вы подъехали ко мне, Густав.
— К вам?
Молчу, ничего не говорю, и так мне за него уже неудобно.
— Ах это! Ох, мадмуазель Элен, вы совершенно лишили меня душевного равновесия своими неожиданными речами! Я совершенно и абсолютно забыл, что хотел вам сказать, что я понял, для чего в нашем снаряжении пустые бочки!
— И зачем же нам пустые бочки, Густав?
— Эти бочки для ловушек в лабиринте! Мы наполним бочки песком, покатим их перед собой и таким способом будем обезвреживать ловушки древних зодчих этого великого строения! Все эти поворотные плиты над бездонными ямами, опускающиеся потолки и сходящиеся стены! Мадмуазель Элен, это так просто и гениально! Я преклоняюсь пред вашим умом, мадмуазель Элен! Вы совершенно невероятны! Вы совсем поразили меня до глубины сердца своим неординарным умом! Вы…
Ах, хвалите меня, хвалите! Восхищайтесь мной, восхищайтесь! Замурлыкать, что ли?
— Что они делают?
— Готовятся взрывать вход в лабиринт.
— А что делает она?
— Ничего. Просто сидит. Смотрит.
— Просто сидит? Не бегает, не указывает? И еще никого не убила?
— Нет. Уже часа два так сидит. Только воду иногда пьет. Даже в нашу сторону ни разу не посмотрела. А мы ведь не скрываемся, нас увидеть, как плюнуть.
— Это странно. И для нее необычно. Может ночью, ножом там кого зарезала и поэтому успокоилась?
— Нет, наши люди в их лагере говорят, что ночью она из палатки не выходила. Как зашла ближе к полуночи, так и все, до самого рассвета. И ее узкоглазый телохранитель тоже не выходил из палатки. Даже до ветру.
— Это не ее телохранитель.
— А кто он ей тогда? Он ее любовник? Или он ее слуга? Или может быть этот, раб, как тут давно было?
— Нет. Ни первое, ни второе, ни третье — и опережая незаданный вопрос, человек присевший на корточки рядом с наблюдателем, ответил:
— Я не знаю кто именно он для нее и, кто он на самом деле. Да и знать этого не хочу. Главное, что он и сейчас по-прежнему играет на нашей стороне и на наших условиях. Всех условиях.
— Все они… Все они принимают наши условия, когда видят перед собой…
Человек, смотрящий в бинокль на лагерь у подножия одной из пирамид на короткое время отвлекся от наблюдения, сухо сплюнул в песок за край циновки под своим телом и закончил презрительно:
— Когда видят себе полный край!
— Нет. Этот не поэтому. Он своей смерти не боится. Он не барон Стац и не Хелми-паша. Он совсем другой, потому он и боится другого.
— Чего другого?
Человек в белой куфии с обожжённым лицом долго молчал, потом раздраженно передернул плечами, пристально вгляделся в глаза человека следящего за лагерем мнимых археологов, и медленно, дробя фразы на короткие слова, сказал:
— Этого. Я. Не знаю. Но. Я. Знаю. Что он боится. И для нас этого достаточно!
И завершая разговор он резко встал с корточек выпрямляясь во весь рост. Чуть наклонил голову вперед и щуря глаза долго смотрел на мельтешащие вдалеке черные точки людей, тёмно-серые прямоугольники расставленных палаток и на сидящую в одиночестве крошечную женскую фигурку. Неожиданно маленькая женская фигурка обернулась в его сторону, чуть помедлив, словно раздумывая, приветливо помахала рукой, и он увидел, как в глазах женщины вспыхнули яркие искорки смеха. Искорки? На таком расстоянии? Показалось. Ему просто показалось. Неожиданно его правая рука сама поднялась вверх и помахала женщине в ответ. А затем он не торопясь спустился с бархана. Или с холма. Или просто с огромной кучи песка. Стилет не разбирался во всех этих пустынных возвышенностях, да и честно признаться, не хотел в этом разбираться. Это не его страна и не его место. Тут все не его. Тут нет лесов, тут нет озер и нет травы. Густой, зеленой и сочной от влаги. Тут даже солнце другое — злое и чужое, не его. Плохое тут солнце. И еще ему тут постоянно хочется пить. Много, часто, жадно, без перерыва.