"Фантастика 2025-47". Компиляция. Книги 1-32 (СИ)
— Не бегите прямо. Бегите из стороны в сторону. Один бежит, другой прикрывает.
Ну слава всем, кто там есть и кого там нету, меня все-таки поняли! Поскакали сайгаками толстобрюхими, начали падать за камни и валуны как мешки с этим… С дерьмом. Добрались. Щелкнул сухо выстрел. Перебежали. Еще выстрел. И… И замерли мои бойцы почему-то. Разглядывают что-то, головами своими крутят. То на меня смотрят, то себе вниз, под ноги. Нашли что-то интересное там? Пацана несовершеннолетнего? И что? Сейчас пацан, завтра воин, убивший первого врага. Все так быстро течет, все так быстро меняется! Особенно здесь, в ненавистных мне горах.
— Ли! Антон! Что там у вас? Где контроль?!
Из далекого-далека донеслось невнятное:
— Мадмуазе… Елена! Госпожа! Тут… Вам самой…
Как бараны заблеяли. Тьфу! Какого-то пацана добить не могут!
Эх! Придется самому идти к моим рыцарям без сияющих доспехов и все заканчивать самому. А это потеря визуального контроля над территорией. Гадство это. Ух, сейчас они у меня, да по полной!
Дзудх! Эхо выстрела еще не успело закончит гулять среди скал, а меня уже валили на землю, выкручивали руку и отнимали, сволочи, моего верного мальчика, мой «люггер». Отобрали, кабаны здоровые, двое на одну, хрупкую и нежную. Чуть указательный палец мне не вывернули, хамы! Разве можно так с женщиной обращаться? Ну и что, что я еще горячий после выстрела ствол в рот потянул? Может мне его лизнуть захотелось? Как мороженку?
Я откинулся на спину, прижался лопатками к земле, спросил небо: «Я проклят?». Небо мне не ответило, но и так все ясно — проклят. Давно и навсегда. И нести мне мое проклятие до конца дней моих.
Вот кто просил эту дуру брать с собой младенца? Мало ей было одного, не рождённого, что в своем раздутом пузе сюда притащила? Месяцев семь, точно. Но нет, надо было и этого годовалого с собой взять! Дедушке с бабушкой хотела показать? Порадовать их? Ну что, порадовала, дала посмотреть.
И ведь гадство какое, младенца то я на ее руках сразу застрелил. Из винтовки застрелил, в корпус целил. А вот мать свою он спас, задержал пулю своим тельцем. Жива осталось его мамка и может быть и выжила бы и родила — девочку? мальчика? — но тут пришел я. И не дрогнувшей рукой сделал ей аборт вместе с насильственной эвтаназией. А потом я решил себя… Тоже абортнуть. Рукой не дрогнув. Но, видно медлил долго, ствол медленно к лицу вел, успели мне помешать. И по-другому то никак не получалась. Я не про кусок горячей стали себе в рот, я вот… Об этом я вот. Об абортах я.
— Елена Александровна! Елена! Леночка, да вы поймите, ну никак нельзя было по-другому! Большая потеря крови. Легкое у нее было пробито! Она бы так и так не выжила. Да и не могли бы мы ее…
Я чуть повернул голову, спросил, щуря глаза и скалясь улыбкой, которой бы позавидовала адская гончая:
— Антон Вельяминович!
— Да, Елена Александровна?
— А для вас я по-прежнему ваш символ? Я по-прежнему ваше будущее? Или вы меня уже сбросили со своего пьедестала? После вот этого? Ну, как детоубийцу?
Тишина в ответ. Долгая, тягучая, мертвая. Все кругом мертвое. Я, эта дура, дети ее, мир. Мир смерти и ненависти ко всему живому. Сколько же можно умирать? Раз, два? А сейчас вот три? Ведь не человек я, мертвец ходячий. Тот, кто приносит беду, горе и несчастье всюду, где ступает его нога. В любой дом, в любой город, в любую страну. Даже в мир. Вот это у меня уже третий мир. И что? Много радости и света, надежды и любви я сюда принес? До хрена и больше. Всем пока хватает и ранее хватило до горла и повыше.
Правда же? Я ведь не ошибаюсь? Я не ошибаюсь. Мертвые не могут ошибаться, потому что они мертвые.
Я встал. Медленно, складывая тело, переваливаясь на руки, опираясь на них и вздымая себя. Встал, осмотрелся. Мир не рухнул мне на плечи, только «рыцари» мои поспешно отвели от меня глаза, нашли в разных сторонах что-то для себя крайне интересное. Вот прямо сейчас решили посмотреть. А я не обижаюсь. Совсем не обижаюсь. Мертвые этого не умеют.
— Оружие собрать. Коней поймать. Трупам вспороть животы и набить камнями. Отволочь в озеро и утопить. На глубине. Шевелитесь, мужчины. У нас как всегда опять очень мало времени.
Хм, интересно, а вот когда я говорил, то кто тут постоянно лязгал затвором? Хищно так лязгал и громко. Что это за невидимая наглая морда?
Дальше было неинтересно. Шли, стреляли, ночевали в аулах, платили за ночлег и пищу — деньгами или оружием. У нас было много оружия и денег. Разных денег — советских рублей, английских фунтов, немецких марок и турецких лир. Золота немного. Товарищ Гольба-Стилет, оказался невероятно богатым человеком. Щедрым. О покойниках же только хорошее нужно говорить, а то вдруг услышат и придут? Хотя, я бы не отказался пообщаться с Сашенькой, столь много загадок и тайн он утащил с собой на тот свет. Опасных, острых, туманных клубков, где ниточки переплетены с иглами, а между ними втиснуты лезвия бритв. Но получилось, как получилось. Без сознания был тогда товарищ Гольба, а у меня времени на задушевный разговор с ним совершенно не было.
Так, на чем я прервался? А, на оплате «однозвездночных» мотелей с видами на горы? Ну да, платили. Но только не патронами. Сами, все сами. Вот вам удочка, а червяков сами ищите! Опять стреляли. Вновь ночевали несколько ночей в какой-то деревеньке. Или на хуторе? Или в ауле? В сопфели? Как у грузин их поселения называются? Не помню, а у спрашивать не хотел. Нас лечили. Лечили Ли, лечили меня. Потом мы всех там убили, а этот аул сожгли. Ну местные в этом сами виноваты — если я ранен в мякоть правой руки, а Ли лежит в бреду и без сознания, то что? Можно нас сразу же грабить и убивать? Идиоты, у мертвецов ничего не болит, да и стреляю я с левой не хуже, чем с правой. Еще и барона толком не оглушили, криворуко гнилой веревкой обмотали, а он взял, да и развязался. Ну и навалял до смерти этим усатым любителем песенных застолий подручным средством под названием топор.
Живым они его взять хотели. Зачем, для чего? Ладно бы меня, это понятно, я еще и крестиком вышивать могу, помимо многих моих других умений. Нет, сразу же начали своими кинжалами махать и даже дульнозарядное чудовище с собой взяли. Вот в этом пороховом дыму они все и полегли. Красиво ушли в свой рай — плотные клубы дыма, разгорающийся жадно огонь, оглушительный в замкнутом помещении грохот выстрелов, животный вой раненных и сладкий, вкусный запах крови. Мужчины.
Вот только барона то зачем им живым было все же брать? Очередная загадка это для меня. Если только…
Был там один гражданин, на меня как на скотину смотрел, а Антоше все вино наливал, да лучшие куски подкладывал. За плечи обнять все старался. За крепкие мужские плечи. Тьфу! Даже думать об этом не хочу! Барон им значит понравился, а не я! Совсем уже с ума посходили эти дикие дети гор! На плешивых мужиков кидаются!
Дети? Что дети? В том ауле были дети? А… Ну были там дети, бегали, пищали что-то, гукали. Нет их больше.
И закончим на этом вспоминать. Нет? Да что вам еще? Как мы нашли контрабандистов, как договорились с ними? Как, как… Раком! Да не грублю я и не ерничаю. Постоял я «раком», не убыло с меня. Попыхтели надо мной, жарко подышали, слюнями закапали, мозолистыми грабками мою нежную грудь и задницу полапали. Не получалось никак по-иному договориться. А всех там мне не перестрелять было — ни контрабандистов, ни их многочисленных родственников. Пришлось вот так договариваться, телом своим платить за экспресс-тур по Черному морю на воняющем рыбой корыте.
Какие у меня от этого впечатление? А черт его знает, эти впечатления! Там Леночка была, не я. Я тогда ушел. В темноту. Совсем не знал, что я так могу, но неожиданно получилось. Раз — и я в домике. Но если это вам так интересно, то судя по ощущению внутри себя надутости и глубокой обиды — показали конфетку, а там — фиг, пустой фантик — Леночке это совсем не понравилось. Ли тоже. Он потом этого грека и убил. Голыми руками. Не ожидал я, что он так умеет, даже немножко страшно стало. А остальных трех контрабандистов мы просто перестреляли. И экономия средств — вернули свои золотые монетки и свидетелей нет. А сюда греки почти не суются — не любят их здесь турки, убивать сразу начинают.