Сколько ты стоишь? (СИ)

-Не трогай, пожалуйста, - нервно прости и снова отдаляется. 
-Что тебе сказала моя дочь? - теряя терпение, повышаю голос. 
-Дело не в ней. Уже не в ней, - горько всхлипывает она, а я не выдерживаю, силой разворачиваю Индиру к себе и сжимаю ее плечи.
-В чем дело? - стиснув зубы от злости, жду ответа. 
-Приходила твоя мать…
-Это из-за нее ты такая? 
Индира поднимает на меня серые глаза, в которых разгорается адское пламя. 
  
-Из-за нее, из-за тебя, из-за всех вас, - плачет она. - Что ты знаешь о своем отце, Роберт? 
-Только то, что я уже тебе рассказывал. При чем тут вообще он? - тоже перехожу на повышенный тон. 
-Да потому что это твой отец убил моего в девяносто четвертом. Он был под кайфом и напал на твою мать. А мой папа умер, спасая ее! 
Индира стряхивает мои руки со своих плеч, толкает меня в грудь и кричит мне в лицо:
- Твой отец - убийца.
Пошатнувшись, прислоняюсь спиной к стене и не могу уловить смысл ее слов и обвинений. 
-Кто тебе это сказал? Мама? 
-Мама, - горько и сипло повторяет Индира. - Моя мама. Они столкнулись в моем офисе и узнали друг друга. 
Растираю лицо ладонями, отталкиваюсь от стены и приблизившись к ней, опускаю ладони не ее щеки. 
-Посмотри на меня! - она сопротивляется, отводит взгляд. - Я сказал посмотри на меня! 
-Что? Что ты хочешь увидеть? Ты не понимаешь, что я не смогу дальше? - больше не кричит, а шепчет она. Сил у нее не осталось, она еле держится, вся обмякла в моих руках. 
-Почему? Это не должно вставать между нами, - мой хриплый голос срывается, когда я понимаю, что могу ее потерять. Черт возьми, да я уже ее теряю. -Мы не имеем к прошлому никакого отношения. Мы были детьми. 
-Твой отец…- повторила она тихо, глядя мне в глаза. 
-Шиллер мне не отец. Я говорил тебе, что не помню его. Меня вырастил Райнер Зейферт. Я Роберт Зейферт, - чеканю слова, чтобы достучаться до нее. 
-Что бы ты не говорил, это уже ничего не изменит, - поджав нижнюю губу она устало качает головой. 
-Ты с ума сошла?! - отпускаю ее, а сам зарываюсь пятерней в волосы. 
-Твоя мать, моя…они всегда будут против.
-Мне плевать и на свою мать и извини, на твою, - грозно говорю я, теряя последние крупицы самообладания. - Мы с тобой взорслые люди, мы сами должны решать, что нам делать, с кем спать и кого любить. Я люблю тебя! И меня тоже…
Но она не отвечает мне, а закрыв лицо ладонями, тихо плачет. 
-Скажи мне.Скажи, что любишь! - снова дотрагиваюсь до нее и, легонько тряхнув, заставляю посмотреть на себя. 
Ее молчание и отрицание очевидно убивает. В затуманенном взгляде я вижу ее боль, ее чувства, ее уязвимость. Но говорит она совершенно другое: 
-Прости меня, Роберт. Нам лучше расстаться. Я не смогу предать память своего папы. Я не смогу быть с тобой, зная, что сделал твой. 
-Ты не можешь так поступить с нами. Это большая ошибка. Твоего отца уже давно нет в живых. 
Она вздрагивает от того, что громко хлопает входная дверь. Поворачиваем одновременно голову и видим женщину, чем-то похожу на Индиру. Понимаю, что это и есть ее мать. 
-А вы и есть Роберт? - сталь в ее голосе говорит о властной натуре и по одному ее взгляду я понимаю, что у нее с моей матерью много общего. Эта женщина такая же тигрица, как и она.
-Да, - киваю.
-Вам лучше уйти, Роберт. Вы не видите в каком она состоянии? 
-Вот именно, что вижу. И не уйду, пока Индира сама меня не попросит, - вновь удерживаю ее печальный взгляд, не убираю руки, не отпускаю, не разрешаю ей сдаваться. 
-Роб, прошу тебя, иди, - моляще глядит на меня, разрывая мое сердце на куски. - Дай мне время, пожалуйста. Мне нужно побыть одной. 
-Нет я сказал! То, что ты делаешь - глупость. Ты подумаешь над этим и поймешь, что ошиблась. 
-Просто отпусти. Я уеду. Мне это нужно, - сжав ткань в районе сердца, снова умоляет она. 
-Вы же все слышали. Почему вы все еще здесь? - недоумевает женщина, которая все еще третий лишний. 
-Извините…Но дайте нам самим разобраться.
Своими резкими словами вызываю бурю негодования со стороны матери Индиры.
Но вместо ответа и борьбы, моя девочка плачет, убегает в комнату и закрывается там. Моя сильная, смелая, неунывающая…Индиры, которую я знал, сейчас нет. Она просто сдалась без боя, сломалась на моих глазах и в моих руках.
-Видите, что вы наделали, - ее мать проходит мимо меня и недовольно цедит сквозь зубы. - Индира, открой! 
-Что бы вы не делали, что бы вы ей не говорили, я вернусь. А она одумается и всё поймет. 
Не дождавшись ее ответа, я шагаю к двери и через секунду скрываюсь за ней. Ярость бурлит мерзкой жижей в черном котле. На улице, в вечерних сумерках, заполняю до отказа легкие никотином, выкуривая одну сигарету за другой. Пропускаю два звонка от Греты, но когда звонит мама, бросаю окурок на землю, придавливаю носком ботинка и отвечаю: 
-Мама.
-Роберт, где ты? - обеспокоенно спрашивает она. 
-Во дворе Индиры. 
-Ты уже знаешь? 
-Знаю. Мне нужно с тобой поговорить. Ты в отеле?
-Да, - взволнованно отвечает.
-Жди в номере. Я уже еду. 
Столько лет прошло, а я и не знал всей правды. Вот теперь пусть все расскажет. От начала до конца.
Девочки, ловите внеочередную праздничную главу. Правда грустную 
  
Глава 32. Мое решение
 
Роберт
Я очень плохо помню своего родного отца. Да и те воспоминания, которые у меня о нем остались, вовсе не радужные. Ну может, только раннее детство. А дальше - пустота. Мама говорила, что перед эмиграцией я упал, ударился головой и лежал в больнице с частичной амнезией. Я не помнил последние месяцы нашей жизни в квартире, только все, что было после больницы.
Мы с бабушкой переехали в район, который назывался “Иссыкские дачи”, а мама приезжал на выходные. Еще бабушка возила меня к какой-то старушке на окраине, что шептала надо мной какие-то молитвы и обматывала мою голову повязкой с сырым яичным желтком. Я сопротивлялся, морщился, но бабушка умоляла меня потерпеть и говорила, что так голова будет меньше болеть. Что интересно, так и случилось.
Про папу я не спрашивал. Он меня не искал и я постепенно стал его забывать. Отчего-то без сожаления. А теперь, спустя почти тридцать лет, я понимаю, что к этому привела череда ужасных событий, отголоски которых долетели до нас сегодня и разбили то хрупкое и прекрасное между мной и женщиной, которую я люблю.
-Ты быстро, - тяжело вздыхает мама, открыв мне дверь.
-Хотел бы еще быстрее. Мое терпение на исходе, - прохожу вглубь номера и смотрю на то, как мать обессиленно садиться на край кровати и обхватывает голову руками.
-Я думала, что ты никогда не узнаешь. Думала, унесу эту тайну в могилу.
Сажусь на корточки, беру ее ледяные руки в свои и смотрю в глаза. Словно я снова маленький мальчик, который ищет во взгляде мамы любовь, нежность, одобрение. Правду, наконец.
-Ну разве это тайна, когда о ней знает кто-то еще? - спрашиваю я.
-Какова была вероятность встретить эту семью спустя столько лет? - вымученно улыбнулась мама. - Я пыталась забыть. Райнер даже нашел для меня хорошего психолога. Боль и чувство вины притупились, но сегодня я расковыряла старую рану. Знать, что по твоей вине умер невинный человек - очень тяжело. Это слишком непосильная ноша. Мой крест, который я полжизни несу.
-Что тогда случилось? Расскажи мне всё.
-Господи, - отстранившись, мама зарывается пальцами в волосы и оттягивает их. - Ну что рассказать?
Что? Многое я и так знаю. Что родители познакомились молодыми, им обоим было по 22. В 81-м в Алматы на гастроли приехал немецкий театр из Темиртау - есть такой город в Казахстане. Мой отец - Вадим Шиллер - был, как говорила мама, из “золотой молодежи”, потому что отец работал в Министерстве экономики, а мама была заведующей ведомственным санаторием в горах Алматы. У их единственного сына было всё, вот только после их кончины - а ушли они один за другим в самый разгар перестройки - он не знал, как жить без их помощи. Голова у него, правда, работала и они с другом занялись коммерцией: привозили товар и машины из Европы. Поначалу все шло хорошо, но потом друг кинул его на большие деньги и сбежал за границу. А на папе остались все долги, который он закрыл, продав родительскую трехкомнатную квартиру в самом центре тогда еще столицы.