Поэтический язык Иосифа Бродского

У Бродского в его эротической образности (а на самом деле далекой от эротики, как показал Лев Лосев – Лосев, 1995) колено упоминается весьма выразительно:
 
 
Я считал, что лес – только часть полена.
 
Что зачем вся дева, раз есть колено
 
 
(«Я всегда твердил, что судьба – игра…». 1971. II: 427);
 
 
 
Дева тешит до известного предела –
 
дальше локтя не пойдешь или колена
 
 
(«Письма римскому другу /из Марциала/». 1971. III: 10);
 
 
 
и мысль Симонида насчет лодыжек
 
избавляет на миг каленый
 
взгляд от обоев и ответвлений
 
боярышника: вид коленей
 
всегда недостаточен. Тем дороже
 
тело, что ткань, его скрыв, похоже
 
помогает скользить по коже
 
 
(«Эклога 5-я /летняя/». 1981. III: 225).
 
Строка Крепса И поражу лица необщим выраженьем из речи лягушки иронически переосмысливает цитату Но поражен бывает мельком свет / Ее лица необщим выраженьем – слова Евгения Баратынского, одного из самых любимых поэтов Бродского. У Баратынского эти слова относились к Музе [125], но затем превратились в риторический стереотип, применяемый к любому объекту.
Характерно, что даже глагол тосковать, привычно уместный для любовных сюжетов, Крепс заменяет деепричастием-неологизмом:
 
 
Тем часом по нуже муж будучи в отлучке
 
Решился в кураже спалить лягушьи штучки:
 
На месте неглиже – четыре пепла кучки.
 
Под утро возвратясь и в пепел очи вперя:
 
«Что сделал ты вчерась, неумная тетеря!
 
Теперя ждет, карась, тебя меня потеря!
 
В глухую ночь уйду в резиновом плаще я,
 
Ты будешь слезы лить, по мне в лице тощея,
 
И выть, вотще ища иглу в яйце Кощея».
 
 
Изящество замены состоит и в том, что Крепс обновляет забытую этимологическую связь между словами тосковать и тощий (ср. синонимию тосковать – сохнуть), и в том, что рифменная производность деепричастия от падежной формы Кощея совпадает с семантической производностью: Кощей всегда изображается очень худым, потому что это имя означает 'костлявый'.
Одним из выразительных способов разрушения клише является фразеологический эллипсис (сокращение идиомы до обрывка – лексического сигнала). Примеры такого эллипсиса у Бродского:
 
 
Классический балет! Искусство лучших дней!
 
Когда шипел ваш грог, и целовали в обе,
 
и мчались лихачи, и пелось бобэоби,
 
и ежели был враг, то он был – маршал Ней
 
 
(«Классический балет есть замок красоты…».
 
1976. III: 114);
 
 
 
Каждый охотник знает, где сидят фазаны, – в лужице под лежачим
 
 
(«Деревянный лаокоон, сбросив на время
 
гору с…». 1975–1976. III: 130).
 
Крепс доводит фразеологический эллипсис до абсурда:
 
 
Пока камин до дыр мнет кочерыжкой крошка,
 
Иван живет как сыр в избе на курьих ножках
 
С заморскою ягой в отрыжках и окрошках.
 
Души не чая в нем, с пришельцем ведьма ладит.
 
«Такого днем с огнем!» Сама, однако, гладит
 
Паршивого кота, который принцу гадит.
 
 
Впрочем, словоупотребление, которое возникает в результате сокращения устойчивых сочетаний, склонно к абсурду и в общеупотребительном языке, что, кстати, отражено и Бродским:
 
 
 
Жизнь не медаль, видная нам словом и бюстом.
 
В жизни есть даль, близкая снам, чуждая чувствам
 
злым и благим, где ни ногой Бог и свобода.
 
Что до богинь, в деве нагой зрим антипода
 
 
(«Подражание сатирам, сочиненным Кантемиром». 1967) [126].
 
К выражению живет как сыр я еще вернусь в связи с мифологией и метафизикой.
Разрушение клише можно наблюдать и в конце сказки, написанной Крепсом:
 
 
Один лишь ласк рапсод не пьет и не рыдает,
 
Он от толпы ни од, ни льгот не ожидает.
 
 Что в рот одним течет, другим не попадает. 
 
 
Финальная формула фольклорных текстов такова (с незначительными вариациями): И я там был, мед-пиво пил, по усам текло, а в рот не попало. Крепс, воспроизводя поэтику Бродского, устраняет из этого высказывания форму 1-го лица (ср. у Бродского Имярек, Ваш покорный слуга и прочие замены местоимения я).
Далее рассмотрим мифологический и метафизический аспекты поэмы-сказки Крепса в связи с основными образами пародии и соответствующими мотивами и образами в произведениях Бродского [127]. Царевна-лягушка в поэзии Бродского встречается в таком контексте:
 
 
Мы не пьем вина на краю деревни.
 
Мы не ладим себя в женихи царевне.
 
Мы в густые щи не макаем лапоть.
 
Нам смеяться стыдно и скушно плакать.
 
‹…›
 
Нам звезда в глазу, что слеза в подушке.
 
Мы боимся короны во лбу лягушки [128],
 
бородавок на пальцах и прочей мрази.
 
Подарите нам тюбик хорошей мази
 
 
(«Песня невинности, она же – опыта». 1972. III: 34);
 
 
 
Взбаламутивший море
 
ветер рвется как ругань с расквашенных губ,
 
в глубь холодной державы,
 
заурядное до-ре –
 
ми-фа-соль-ля-си-до извлекая из каменных труб [129].
 
 Не-царевны-не-жабы 
 
припадают к земле,
 
и сверкает звезды оловянная гривна.
 
И подобье лица
 
растекается в черном стекле,
 
как пощечина ливня
 
 
(«Литовский ноктюрн: Томасу Венцлова». 1974. III: 48).
 
Эти два фрагмента показывают, что Бродский воспроизводит семиотическую двойственность образа лягушки:
 
В различных мифопоэтических системах функции Л.[ягушки], как положительные (связь с плодородием, производительной силой, возрождением), так и отрицательные (связь с хтоническим миром, мором, болезнью, смертью), определяются прежде всего ее связью с водой, в частности с дождем (Топоров, 1980: 614).