Поэтический язык Иосифа Бродского
амальгама зеркала в ванной прячетсильно сдобренный милой кириллицей волапюки совершенно секретную мысль о смертиВ книге «О поэзии Бродского» большое внимание уделено анализу перифраз [121] – он занимает 15 страниц. Приведу фрагмент:
Парафраза как поэтический прием ведет свое начало от древнегреческой и римской поэзии ‹…› парафраза была регулярным приемом поэтики классицизма. Встречается она и в русской поэзии 18 века. У Ломоносова, например, находим такие парафразы, как «земнородных племя» (люди), «владычица российских вод» (Нева), «твари обладатель» (Бог) ‹…›. В русской поэзии 19 века отдельные примеры парафразы можно найти почти у каждого поэта, однако ни у одного из них этот стилистический прием не является сколько-нибудь нарочитой повторяющейся индивидуальной чертой стиля. Здесь я говорю, конечно, не о языковых парафразах, как, например, «корабль пустыни», и не парафразах-клише литературного направления: «узы Гименея» ‹…› а о парафразах авторских, оригинальных, ни у кого из других поэтов не встречающихся и читателю незнакомых ‹…› Парафраза обычно определяется как стилистический прием замены простого слова или фразы описательной конструкцией, а семантически – как выражение окольным путем того, что могло бы быть сказано просто ‹…› Цели такого окольного выражения могут быть разными, но результат один – читателю предлагается разрешить своеобразный род маленькой загадки, в результате которой он поймет смысл выражаемого в тексте. ‹…› Парафраза – прием, бросающий вызов читателю, заставляющий его думать (Крепс, 1984-а: 55).
У Крепса вся поэма пронизана перифразами, совершенно не характерными для фольклорного текста, но в высшей степени свойственными поэзии Бродского. При этом в поэме Крепса, как и у Бродского, перифразы являются и элементами возрожденной поэтической традиции высокого стиля, и способом обзывания.
Вот как именуются персонажи поэмы-сказки:
лягушка: баловень болотного балета, дочь тины, звезда болот балета, сестра коряг, жертва плена, *подруга ветра [122], щучья дочь [123], *болотная лада;
царевич: Отцовских воль холуй, *стрелок-марала, герой баллады;
царь: седой коронотряс;
баба Яга: *грязная карга, *костяная нога (единственная в тексте сказочная формула);
кот: Любовник-хвост-трубой;
Кощей: *отец дубрав;
рассказчик: блат рапсод полей и рек, ласк рапсод.
В поэме Крепса загадочность перифраз иногда усугубляется их нарочитой синтаксической неопределенностью, например при измененном порядке слов: Один лишь ласк рапсод не пьет и не рыдает (рапсод ласк или не пьет ласк?); неопределенность возникает при контаминации, т. е. при смешении двух сочетаний: звезда болот балета, при структурно неясном отнесении прилагательного: врагу кошачьему (сам кот враг, или царевич – враг кота, или есть еще какой-то другой враг кота?).
Для поэзии Бродского характерен затрудненный синтаксис:
Постоянная черта поэзии Бродского – исключительно резкий конфликт между ритмом и синтаксисом, выраженный в переносах, инверсиях, разрывах синтагматических связей и т. п. (Венцлова, 2002: 115);
Бывают фразы с непроизносимым порядком слов. Существительное от своего глагола или атрибута порой отодвигается на неосмысляемое, уже не улавливаемое расстояние; хотя формально имеется согласование, но до смысла нелегко доискаться ‹…› Сколько искрученных, исковерканных, раздёрганных фраз – переставляй, разбирай (Солженицын, 1999: 184).
Бродский действительно предлагает переставлять и разбирать. Вот некоторые примеры измененного порядка слов в его стихах:
И, глаза закатывая к потолку,я не слово о номер забыл говорю полку,но кайсацкое имя язык во ртушевелит в ночи, как ярлык в ОрдуВижу одно: с кем-то стоит, губы раскрыты.Не разглядеть – дева, старик? – в точности лика.Что тут скорбеть? Вот и достиг сходства велика.Вот тебе месть: сам разгляди сразу два зайца.Тщишься расчесть, милый, поди, с кем оказался?М. Крепс в филологическом исследовании не анализирует инверсию у Бродского, но явно компенсирует это пародией.
Текст Крепса начинается с простой инверсии Царевича стрела летит из арбалета, а затем этот прием усложняется:
Пока в груди болот скрывает ряска ранку‹…›Застольная сидит, разинув рот, орава‹…›Пуховкой жирных лиц запудривают глянцы‹…›Костей, летящих в глаз, цари не очень любят‹…›На месте неглиже – четыре пепла кучки‹…›Теперя ждет, карась, тебя меня потеря!‹…›Так думал блат рапсод полей и рек‹…›Один лишь ласк рапсод не пьет и не рыдает.Строка Пока в груди болот скрывает ряска ранку задает такую загадку: в груди болот или ранку груди?),
В строке Костей, летящих в глаз, цари не очень любят инверсия порождает грамматический сдвиг, связанный с категорией одушевленности (в правильно выстроенной отрицательной конструкции не любят костей родительный падеж нормативен, а при том порядке слов, который мы наблюдаем у Крепса, глагол-сказуемое и отрицательная частица отодвинуты от существительного костей на значительное расстояние. Поэтому слово костей сначала воспринимается как винительный падеж одушевленного существительного). Последовательности четыре пепла; пуховкой жирных лиц; тебя меня потеря тоже сбивают с толку, создавая комический эффект: текст сначала воспринимается как абсурдный, а затем как осмысленный.
В самом начале филологического исследования Крепс говорит: «Бродский – злейший враг банального». И в пародии подтверждает это целой серией разнообразных приемов, разрушающих клише:
• он осовременивает сказочный атрибут – волшебный клубок: Карга стрелку в ладонь сует моток мохера;
• изменяет падеж слова из устойчивого сочетания и деконструирует наречие: Отцовских воль холуй застыл в немом бельмесе: / Невеста в платье струй с стрелой наперевесе;
• вводит натуралистический эпитет в идиому: Я буду вам верна душой и скользким телом;
• превращает устойчивое сочетание в имя собственное, изменяя при этом грамматическую структуру исходного сочетания: Над ухом мужниным звенит как Дарвалдая;
• создает каламбурно-двусмысленные контексты – со словом самоотдача: Перехитрив каргу ценой самоотдачи, со словом колена (элементом идиомы и названием части тела): Во все глаза глядят, какие жертва плена / Начнет выкидывать в их сторону колена.