Дареная истинная. Хозяйка лавки «С огоньком» (СИ)
Я ставлю корзинку на небольшой столик у узкой стены, которая по факту оказывается стенкой дымохода. Потому тут гораздо теплее, чем в коридоре.
Сова почти сразу расправляет крылья, чуть активнее осматривается, как будто одобряя то, что ее перенесли. А я проверяю рану под повязкой. Все же надо стащить у дракона ту мазь чудодейственную. Ненадолго, с возвратом.
Возвращаю повязку на место, чтобы сова не расковыривала клювом рану, поворачиваюсь к полке забрать свечу, но… в носу резко начинает чесаться. Ненавижу чихать!
— А-а-апхи! — не удается сдержаться мне.
— Будь здорова.
Я машинально отвечаю “Спасибо”, а потом замираю, осознавая, кто это мог сказать.
Глава 9
По телу пробегает дрожь, дыхание само задерживается. Без моих каких-то действий. Потому что становится дико страшно.
“Ты это… Дыши. Ну подумаешь, чихнула, ничего страшного же не произошло. Голова не треснула”, — снова раздается голос.
Какое там чихать! Я двинуться-то с места боюсь. Но все же оборачиваюсь и смотрю на сову.
“Ой… А ты что, меня… Слышишь?” — выпучивает на меня свои глаза она.
Я обезумело моргаю и пытаюсь понять: может, я так чихнула, что в обморок упала, и у меня теперь галлюцинации? Мне кажется, мне свое попадание в это тело было проще принять, чем… говорящую сову.
“Моргни два раза, если да”.
Я рефлекторно моргаю дважды.
“Ого! Это мне что, теперь не будет скучно?! Я смогу с тобой разговаривать?”
— А до этого ты, значит, скучала… — выдавливаю из себя я.
“Ну, допустим, не скучала, а скучал, — сова (или сов? Или кто он там?) приподнимается на ногах, переминается немного, а потом усаживается обратно. — И да, мне поговорить было не с кем. Ты первая такая”.
— А вчера?..
“Да кто бы мог подумать, что ты не только согреешь и накормишь, но еще и поговорить сможешь, — бухтит сов. — Хотя насчет согреть, конечно, ты не мастер. Чуть не окоченел за ночь!”
От возмущения я едва нахожу что сказать. Вот это претензии!
— Между прочим, это ты в моей спальне окно разбил! И я из-за этого простыла!
Ну ладно. Не только из-за этого, конечно, почти голышом на площади и босиком по улицам тоже не способствуют здоровью, но вот такая неблагодарность за то, что я постаралась позаботиться!
“Хорошо, мы квиты! — как-то быстро идет на попятную сов. — Я Руди. Рудиальмус, если полностью”.
— Рудиальмус, значит, — я переплетаю руки на груди. — И кто же дал тебе это имя, если больше ни с кем ты не разговаривал?
Он снова выпучивает на меня глаза и смотрит так, будто я ему открыла что-то новое. Мордочка вся вытягивается, проявляя высшую степень удивления.
“А я не знаю… Как-то однажды открыл глаза и понял — я Рудиальмус”.
Честно, даже не пытаюсь сдержать смешок. Хотя, если честно, я вот тоже открыла глаза и поняла, что я уже не в лаборатории и вообще не…
Осекаюсь, потому что понимаю, что прошлое имя удается вспомнить с трудом. А прошло-то меньше суток.
— Ладно, я Марика. И мы тут, прости за каламбур, оба на птичьих правах, — говорю я. — Я вроде как без прав и свобод, а ты… Ну, если про тебя узнают, то по шее получу я, а под зад ногой — ты. Все понял?
“Конечно, ты говоришь очень образно, но понял все. Сижу тихо, никого не трогаю, жду еды”.
— Ты вообще как? Сильно болит? — наконец, решаю поговорить по существу я.
“Бывало и хуже”, — Руди нахохливается и отворачивается.
То есть об этом он говорить не хочет, я правильно поняла? Что же с ним такое?
— Ладно, захочешь — расскажешь. Постараюсь прийти к тебе вечером, — говорю я. — Не скучай.
Выхожу из чулана в задумчивости. Интересно… Если бы это птица была волшебная, то, наверное, ее, то есть его, все бы слышали. Но слышу только я. Получается… это я волшебная, что ли?
Желудок предательски урчит, напоминая, что со вчерашнего дня я толком ничего не ела. В столовой пахнет... ничем. И это первый тревожный звоночек.
На все том же красиво сервированном столе стоит тарелка. А в ней… какая-то серая масса, отдаленно напоминающая овсянку. Комки разного размера плавают в мутной жиже, а сверху всё это великолепие покрылось противной плёнкой. Так и хочется от этого вида пойти и повыть на болотах вместо известной всем собаки.
Рядом с тарелкой на блюдце с голубой каймой лежит подсохший хлеб, больше похожий на сухарь, а в чашке из тончайшего фарфора — чай цвета мутной лужи.
Кажется, я даже в старой школьной столовой такого безобразия не видела.
— Приятного аппетита, — с елейной улыбкой говорит Клотильда, проходя мимо. От её приторно-сладкого голоса во рту становится горько. — Надеюсь, завтрак придется тебе по вкусу.
Набираюсь смелости и пробую кашу: безвкусная, холодная и с комками. Это вот прям на столовскую похоже. Чай тоже остыл и горчит так, будто заварку использовали уже раз пять. Причем не нормальную, листовую, а пакетик.
Клотя возится в углу, довольно улыбаясь себе под нос. Ясно. Меня настигла месть за то, что дракон перевел меня в теплую комнату. Интересно, она действительно думает, что я это буду есть?
— Тебе что-то не нравится? — снова появляется Клотильда, её глаза злорадно поблескивают, а на губах оскал. — А ты думала, будут деликатесы? Знай свое место.
Молча встаю из-за стола. Клотя фыркает, довольно ухмыляется, но молчит. Что уже радует. Лучше поголодаю, чем буду травиться этой бурдой. На кухне что-нибудь точно найду. И свежее, и съедобнее.
Спускаюсь туда, где тепло и уютно. В огромной печи потрескивают поленья, на столе горой высятся свежие булочки, от которых исходит божественный запах корицы и ванили. Марта месит тесто, напевая что-то себе под нос, но как только видит меня, расплывается в добродушной улыбке.
— А, это ты, девонька. Что-то случилось?
— Да как-то... с завтраком мы не подружились, — дипломатично отвечаю я, стараясь не выдать, как сильно урчит живот от аппетитных запахов.
— Ох, знаю я эти Клотильдины штучки, — качает головой Марта, вытирая руки о передник. — Садись-ка вот сюда, к печке поближе.
Она достает из печи свежие булочки, золотистые, пышные, источающие умопомрачительный аромат. Наливает в большую кружку горячего молока с пенкой.
— Ешь, пока теплое. А то совсем отощаешь. Вон какая худенькая...
Булочки такие вкусные, что я не могу сдержать стон удовольствия. Воздушное тесто тает во рту, а внутри начинка из яблок с корицей. Марта довольно улыбается, глядя, как я уплетаю уже вторую:
— Вот так-то лучше. Нет уж, у меня на кухне голодным никто не останется. Даже если Клотильда против.
Я заканчиваю со второй булочкой и помогаю Марте с тестом: оно мягкое, шелковистое, так и просится в руки.
Припоминаю, что у Марики, в отличие от ее одаренной сестры, есть ни к чему не приспосабливаемой магия: магия разделения. Ну вот и куда ее приспособить можно? Я напрягаю память, нахожу в груди теплеющий центр и для эксперимента помогаю разделить молоко на сливки и обезжиренную часть.
Когда это выходит, я даже испытываю определенный азарт: будь у меня такая в прошлом мире, это ж сколько процессов можно было ускорить! Марта качает головой и, лукаво прищурившись, говорит, что будет меня чаще приглашать на кухню.
Мы мирно беседуем о пустяках, и на душе становится легко и спокойно. Как будто я дома, в гостях у доброй тетушки...
Идиллию нарушает ворвавшаяся на кухню взъерошенная Улька. Щеки раскраснелись от мороза, платок сбился набок:
— Беда! В городе свечей нет совсем! Ни в одной лавке! Все обошла — нигде нет! А его величие только восковые признает, сальные на дух не переносит… — она устало и обреченно плюхается на скамью. — Меня ж Клотильда со свету сживет!
Я вижу, как у нее начинают трястись губы, а на глазах появляются слезы. Ну, Клотя! Ну запугала девчонку!
— Что за безобразие такое? — качает головой Марта. — Раньше-то хоть старый свечной мастер делал свечи. А как он умер, так и все. Не завезли нам свечей, теперь хоть что — весь город без свечей останется.