Майор Кошмар и Кофейное чудо (СИ)

Мила упала на спину, раздвинула ноги, словно в приглашении, от которого у меня кровь закипела, – и я навис над ней, впился в ее губы новым поцелуем – влажным, грязным, полным похоти. Мой член уперся в ее влагалище, потерся о клитор, вдоль половых губ, собирая ее влагу, а потом я вошел в одним резким толчком – глубоко, до упора, растягивая ее горячую, мокрую киску до предела.
  
– А-а-а-а! Боже мой… да… Леша, да-а-а… сильнее! – кричала Мила, царапая мою спину, пока я вбивался в нее, шлепая яйцами о попку.
Грудь колыхалась от каждого удара, соски торчали, твердые, как камни, и я сжимал их пальцами, щипал, тянул, пока она не застонала громче. Мила кончила второй раз – резко, с криком, сжимая мой член внутри так сильно, что я зарычал от смеси боли и кайфа.
– Еще не все, мое чудо, – выдохнул я, вытаскивая член, блестящий от ее соков, и снова рухнул между ее ног.
Я начал вылизывать ее только что оттраханную киску, пил ее соки, смешанные с ее оргазмом, сосал клитор, пока она не начала извиваться подо мной, как змея, и не застонала снова.
– О-о-о… боже… боже… не могу… опять… а-а-а-а!
Третий оргазм накрыл ее, когда я засунул язык внутрь, а пальцы дразнили ее анус, слегка проникая. Мила дрожала, кричала, давая мне больше своей влаги, а я не останавливался, пока она не оттолкнула меня, задыхаясь, с безумными глазами.
– Моя малышка, только моя, – прорычал я, поднимаясь и входя в нее снова – глубоко, грубо, держа ее за бедра, как за спасательный круг.
Я трахал ее с яростью, глядя в ее карие глаза, чувствуя, как ее киска сжимает меня, как она течет подо мной. И тут в голове мелькнула мысль – черт, я хочу детей от нее.
От этой кофейной чертовки, от моей женщины, которая сводит меня с ума, бесит и заставляет сердце колотиться, как после погони. Я хотел видеть ее с моим ребенком на руках, с этими кудрями, с этой язвительной улыбкой – моей, навсегда моей.
– Бери все… моя… хочу тебя… с детьми… черт… Мила-а-а! – я вбивался сильнее, яйца поджались, и я кончил – горячо, обильно, заполняя ее до краев, рыча ей в губы, изливаясь в нее, как будто хотел оставить в ней часть себя.
Она кончила вместе со мной, сжимая меня внутри, крича:
– Леша… да-а-а… а-а-а-а! – впиваясь ногтями в мою задницу, будто боялась, что я уйду.
Наши тела бились в оргазме – потные, липкие, слившиеся в одно. Я рухнул на нее, не выходя, продолжая целовать ее – теперь медленнее, но все еще жадно, посасывая ее язык, пробуя ее вкус, который я не забуду никогда. Мы лежали так несколько минут, тяжело дыша, пока она не шевельнулась подо мной, тихо выдохнув:
– Леша… ты ненормальный… я чуть не умерла.
– А я чуть не кончил тебе в рот, – хмыкнул я, целуя ее шею, вдыхая ее запах. – Но хотел внутри… ты моя, поняла?
Она посмотрела на меня – растрепанная, с этими карими глазами, в которых было что-то новое, мягкое, настоящее. Я видел, как ее губы дрогнули, и понял, что сейчас будет что-то важное. И она сказала, тихо, но так, что у меня внутри все перевернулось:
– Я люблю тебя, Леша. Правда, люблю. Даже когда ты меня бесишь.
Я замер, чувствуя, как сердце стукнуло где-то в горле.
Любовь?
Я, который всю жизнь гнал эту чушь из головы, который верил только в закон, пистолет и крепкий эспрессо, вдруг понял, что это оно.
Она – мое все. Моя пышка, мое кофейное чудо, моя Мила. Я притянул ее к себе, поцеловал – нежно, глубоко, вкладывая в этот поцелуй все, что не мог сказать словами.
– И я тебя люблю, Мила, – выдохнул я, глядя ей в глаза. – Черт, я люблю тебя так, что готов весь мир перевернуть, чтобы ты была рядом. Ты – моя женщина, моя жизнь, моя… все. Я хочу просыпаться с тобой, хочу видеть, как ты злишься, когда я пью твой сиропный кофе, хочу детей от тебя – кучу маленьких Буйновых с твоими кудрями и моими глазами. Я люблю тебя, слышишь? И больше никому тебя не отдам.
Она улыбнулась – такой улыбкой, от которой у меня внутри все растаяло, и притянула меня к себе, целуя в ответ. Ее губы были мягкими, теплыми, и я чувствовал, как ее любовь течет ко мне, как ее тепло обволакивает меня.
– И я тебя люблю, майор, – прошептала она, уткнувшись мне в плечо. – Но если увижу рядом с тобой хоть одну бабу, тебе конец. Я серьезно.
– Клянусь своим пистолетом, не увидишь, – хмыкнул я, обнимая ее крепче. – Ты – моя единственная. Моя пышка, моя страсть, моя любовь.
Мы лежали молча, переплетая пальцы, и я чувствовал, как ее сперма все еще течет из нее, как наши тела слиплись от пота и желания. Впервые за долгое время между нами не было ни шуток, ни колкостей – только мы, настоящие, открытые друг другу.
Я гладил ее волосы, вдыхал ее запах, и думал, что это оно – то, ради чего стоит жить. Она была моей, а я – ее, и никакие шантажисты, никакие Маргариты, никакие прошлые тени не могли это разрушить.
– Ты правда хочешь детей? – спросила она тихо, подняв на меня глаза.
– Правда, – кивнул я, целуя ее в лоб. – Хочу видеть, как ты их учишь шить, а я – стрелять. Хочу, чтобы они были такими же язвительными, как ты, и такими же упрямыми, как я. Хочу семью с тобой, Мила.
Она засмеялась – тихо, тепло, и прижалась ко мне сильнее.
– Тогда готовься, Седов. Я не из легких.
– А я не из тех, кто сдается, – ответил я, обнимая ее так, будто отпускать ее было бы преступлением.
Мы лежали, слушая тишину, и я знал: это только начало. Начало нас – настоящих, страстных, любящих до безумия.
И я был готов драться за это, жить ради этого, дышать этим – ради нее, ради моего кофейного чуда.
Год спустя: страсть и смех 
Мила
Прошел год с той безумной ночи, когда мы с Лешкой признались друг другу в любви, заполнив его квартиру страстью, от которой стены, кажется, до сих пор дрожат.
Теперь мы женаты – три месяца назад сыграли свадьбу, скромную, но с моими любимыми булочками с корицей и дурацкими подколами от Петрова, который все еще считает, что я для Седова «спецагент с сюрпризом».
Я на шестом месяце беременности, живот округлился, грудь стала тяжелее, а Лешка, мой майор, мой муж, смотрит на меня так, будто я восьмое чудо света, хотя ворчит, что я слишком увлекаюсь сладким «для двоих». Но я вижу в его синих глазах огонь – он хочет меня так же сильно, как в ту первую ночь, и, черт возьми, я хочу его не меньше.
Утро началось с полнейшего бардака – солнечный свет лился в окна, и я решила испечь торт, «для настроения», как я сказала, хотя на самом деле просто хотела занять руки, чтобы не думать о том, как Лешка в одних боксерах сидит на кухне и пьет кофе, глядя на меня своими голодными глазами.
Я надела его растянутую футболку – без белья, потому что жарко, и все эти лифчики с трусами давят на мой беременный живот, – и потянулась за мукой на верхнюю полку. И тут, конечно, банка выскользнула из рук, как в дурацком фильме, рухнула на пол, и белое облако взлетело вверх, осыпав меня с ног до головы.
Я стояла, кашляя, вся в муке – лицо, волосы, футболка, даже живот торчал, как снежный холмик, а внутри меня маленький Седов, видимо, решил, что это отличный повод устроить маме цирк.
– Леша, где ты был, черт тебя дери?! – завопила я, отряхиваясь, но только размазала муку по себе, превращаясь в ходячий пирог. – Это твой ребенок сделал меня такой неловкой, я же теперь как слон в посудной лавке!
Он засмеялся – громко, хрипло, чуть не пролив свой кофе, и подошел ко мне, вытирая слезы от смеха. Его синие глаза блестели, как озера под солнцем, и я, хоть и злилась, не могла не растаять от этого звука – его смех всегда был моей слабостью.
– Мила, ты как призрак из пекарни! – хмыкнул он, хватая меня за талию. – Теперь мне тебя отмывать?
  
Я хотела огрызнуться, но его руки, горячие и сильные, притянули меня к нему, и я почувствовала, как его тепло пробивает меня насквозь. Моя грудь, полная и тяжелая от беременности, прижалась к его голому торсу, соски затвердели, проступая сквозь ткань, а его бедра – черт, эти голые бедра под задравшейся футболкой – коснулись его, и я тихо ахнула. В его взгляде вспыхнул тот самый огонь, который я обожала, и он шепнул хрипло, от чего у меня внутри все сжалось: