Эйфель (СИ)
Эйфель — человек простой, не светский. Он всегда терпеть не мог всех этих «придворных» с их пируэтами, интригами в министерских кабинетах и утехами в посольствах.
Но, пожалуй, Компаньон прав: нужно уметь играть и в эти игры. А, кроме того, почему бы не доставить удовольствие своей дорогой дочке?
«Эта статуя устоит против любых ветров и бурь, она будет выситься на своем постаменте и через сто лет!»
— Очень надеюсь на это, кретин! — бормочет Эйфель, достаточно громко, так что Компаньону приходится больно ткнуть его в бок.
Но инженер, шагнув вперед, с улыбкой поправляет, обратившись к послу:
— Больше! Гораздо больше, чем сто…
Весь ареопаг кашляет, чтобы скрыть хихиканье: этот Эйфель остёр на язык.
Гюстав оглядывает публику с притворным добродушием. Немного же ей нужно, чтобы развеселиться…
Дождавшись, когда герой дня вышел вперед, посол подходит к нему с медалью в воздетой руке.
Эйфель удивлен: что ж она такая маленькая? За долгие годы работы он получил кучу всяких наград — государственных, региональных, колониальных; все они свалены в ящик стола, откуда ребятишки обожают выгребать их на третьей неделе Великого поста. Теперь и эта попадет туда же и пополнит коллекцию.
«И только-то — за все это?», — думает Эйфель, повернувшись к «своей» статуе. Но может ли он считать ее своим творением? Ее облик, ее чары, ее взгляд, ее величие — всё это дело рук Бартольди, скульптора. Путешественники, прибывающие в порт Нью-Йорка, отныне прежде всего проплывут перед ней. Она станет первой американкой, которую они увидят. Но кому они припишут ее авторство — скульптору или инженеру? И кто из них двоих художник, истинный ее создатель? Разве искусство не заключается в том, что скрыто от глаз, что никому не показывают? И как назвать все мосты, воздушные переходы и виадуки, построенные Эйфелем за последние тридцать лет, — произведениями искусства или простыми изделиями? Не пора ли ему создать такой костяк, такой каркас, который будет существовать только благодаря ему одному, во славу его одного?! И который станет реваншем и триумфом «костяка»?
Эйфеля привел в себя легкий укол в грудь справа. Уж не нарочно ли посол сделал это? Может, рассеянный вид награжденного заставил его вонзить острую булавку медали в его лацкан глубже, чем следует? Однако американец сделал вид, что ничего не заметил, и Эйфель сдержал гримасу боли.
— От имени американского народа и его идеалов, я присваиваю вам звание почетного гражданина Соединенных Штатов Америки. God Bless America! [5]
— God Bless America! — повторяют хором все присутствующие.
Француз похлопал бы его по плечу. Но посол обнимает Эйфеля и целует в обе щеки. Эйфель съежился: старая немецкая кровь не допускает таких фамильярных проявлений. Решительно, эти американцы чересчур эмоциональны. И, кроме того, этот запах изо рта, о Господи!
«Вы что, лягушек наелись, господин посол?»
Разумеется, он не произнес этого вслух, но как же хотелось…
* * *— От него так несло чесноком, от этого янки, просто жуть!
— Вот-вот, у тебя это было написано на лице… Надеюсь, больше никто не заметил…
Эйфель обводит взглядом собравшихся — улыбающиеся гости смакуют шампанское.
— Кто, эти? Да они все слепые и глухие…
Какой-то дряхлый академик бросается к Эйфелю и горячо пожимает ему руку, бормоча комплименты, которые отсутствие зубов делает совершенно неразборчивыми.
— Может, и глухие, но не немые, — добавил Компаньон, когда старикашка в зеленом одеянии, пошатнувшись, отошел.
— Ну, ладно, с меня хватит, — заключает Эйфель, направляясь в вестибюль.
— Гюстав, подожди!
— А чего мне ждать? Все эти люди только и умеют, что болтать, а ты прекрасно знаешь, как я ненавижу пустую болтовню…
Но Компаньон не ослабляет бдительности, он боится, как бы поведение Эйфеля не навредило им обоим. Вот уже много лет он сглаживает углы, «подчищает» за ним. Неблагодарное это занятие: ведь он всего лишь его сотрудник, а не хозяин. Но Эйфель не осознает этого. Их дружба — ибо они и впрямь друзья, — зиждется на странном сочетании взаимной зависимости и дружеских чувств. Как у слепого с паралитиком.
Взять хотя бы сегодняшний день: конечно, Гюставу не следовало бы вести себя так развязно. Компаньон предупредил его об этом, когда они поднимались по ступеням, ведущим к дверям посольства Соединенных Штатов на улице Фобур-Сент-Оноре. Там ведь соберется весь высший свет Парижа. Иными словами, будущие заказчики.
— Да не нужны нам эти заказчики!
— Заказчики нужны всегда! Сразу видно, что не ты занимаешься нашими счетами.
— Ну да, именно поэтому я с тобой и сотрудничаю. Для меня цифры — это размеры, а не банковские билеты.
Тем не менее Компаньон прав: нынче вечером под американским флагом собрались все: и власть имущие, и горожане. А это неподходящий момент, чтобы распускать хвост.
— Все только и говорят, что о Всемирной выставке, представляешь? А ведь она состоится уже через три года. Можно сказать, завтра…
Гюстав притворяется, будто не слышит, хватает бокал шампанского с подноса и, отпив, брезгливо кривится:
— Ты заметил? Оно теплое! Нет, решительно, эти американцы…
Компаньон хватает Эйфеля за плечо и довольно грубо запихивает в угол, под старинную картину с изображением городка Кейп Винсент на озере Онтарио. На полотне он выглядит таким же дряхлым и унылым, как призраки, бродящие по комнатам посольства.
Жан указывает Гюставу на высокого мужчину, стоящего к ним спиной: тот нетерпеливо переминается с ноги на ногу, словно куда-то спешит.
— Видишь вон того верзилу? Он из Кэ д’Орсэ [6]. Говорит, что Фрейсине [7] нужен монумент, который мог бы представлять Францию на Всемирной выставке 1889 года.
— Монумент?
— Да. И они хотят возводить его в Пюто [8], у ворот Парижа. Но для этого им придется построить подземную железную дорогу, как в Лондоне. Чтобы поезда проходили под Сеной.
Эта идея наконец пробуждает интерес Эйфеля.
— Так это же хорошо, это просто замечательно!
Компаньон чувствует, что он наконец достиг цели.
— Вот видишь, значит, мы пришли сюда не напрасно! Нужно бы связаться с министерством и предложить им проекты, планы.
— Планы метро? Ты прав. Разузнай-ка это поподробнее.
— Нет, не метро, Гюстав. Планы монумента.
Но когда Эйфель упрется, его ничто не может разубедить.
— Метро — это далеко не новая идея. И кроме того, над проектом метро уже работают другие люди, — добавляет Компаньон.
— Ну и много они там наработали? — спрашивает Эйфель, надевая пальто.
Компаньон вынужден признать, что это ему неизвестно.
Инженер с ухмылкой отдает легкий поклон и машет нескольким гостям, заметившим, что он уходит. Видя, что кое-кто хочет подойти, он, пятясь, выбирается во двор посольства. Компаньон следует за ним, не отставая ни на шаг. А Гюстав уже поглощен мыслями о новом проекте. Метро! Нужно сделать его лучше, чем англичане! Ему уже грезятся туннели, металлические конструкции, весь скелет этого гигантского подземного змея!
— Наведи справки, прошу тебя. Монумент… да кому он нужен?! А вот метро — это прекрасный проект. Настоящий проект!
ГЛАВА 2
Бордо, 1859
Пауэлс не знал, что его разозлило сильнее — несчастный случай с Шовье, отчаянный поступок Эйфеля или собственная скупость, которая едва не привела к трагедии.
Когда он подбежал к «утопленникам», лежавшим на берегу, рабочие отошли в сторонку — то ли с осуждением, то ли из почтения. Все-таки Пауэлс был их хозяином.
— За кого вы себя принимаете, Господи боже мой! Как вы могли броситься в воду?!