Эйфель (СИ)

  
Никола д’Этьен д’Орв
 
ЭЙФЕЛЬ
 
Роман
   
ПРОЛОГ
 
Бордо, 1859
Вода была ледяная. Казалось, его тело пронзили тысячи кинжалов, угрожая исполосовать кожу, пресечь дыхание. Холод, когда он достигает предела, становится обжигающим; жгучие языки стужи буквально опалили его лицо — щеки, лоб, губы. Это было так неожиданно, что он невольно открыл рот, куда мгновенно хлынула тинистая вода; он успел ее нахлебаться, прежде чем задержал дыхание. Все произошло мгновенно. Грузный рабочий в башмаках, которые были едва ли не шире хлипкого мостика. Подгнившие доски, скользкие, плохо пригнанные друг к другу. В какой-то миг мужчина свистнул, желая привлечь внимание молодой женщины, проходившей по другому берегу Гаронны.
Миг — и несчастный случай.
Нога скользнула вперед, тело запрокинулось назад, и раздался испуганный недоверчивый вопль — он до сих пор отдается эхом в ушах.
— О, господи! Это же Шовье!
Все окаменели. Однако, порасспроси их кто, каждый стал бы утверждать, что боялся именно такой беды. Да-да, причем с самого начала стройки! Хотя Пауэлс заверял, что строительные леса вполне надежны, никакого риска, а построить этот мост проще простого, детские игрушки. И все поверили. Точнее, всем было удобно в это поверить. Кроме того, Пауэлс щедро платил за работу. Здесь, в Бордо, он считался одним из лучших предпринимателей. Люди гордились, что работают на этой стройке. В газетах писали, что такой мост — целиком из металла! — революционное изобретение [1]. В городских кафе и на улицах прохожие окликали рабочих, чтобы разузнать о нем побольше:
— Ну-ка, что вы нам расскажете?
— Скоро его откроют, этот ваш мост?
Рабочим льстил всеобщий интерес, они чувствовали себя участниками знаменательного события. К тому же и молодой инженер — всего-то двадцать шесть лет! — вдохновлял их своим примером: не жалел сил и времени, приезжал на стройку первым и уезжал последним, самолично закрывая барьеры, как только все уходили. Он бурлил идеями и энергией, этот Эйфель [2]. Конечно, его фамилия звучит слегка по-немецки, хотя сам он называет себя бургундцем. Впрочем, его подчиненным это безразлично: на стройке не думают о происхождении, главное, чтобы люди честно трудились.
Вот и Шовье работал не за страх, а за совесть. Он был в числе самых увлеченных этим проектом. Эйфель сразу выделил его из общей массы, прислушивался к его суждениям, доверял его врожденному чутью. И не кто иной как Шовье предупредил инженера о ненадежности этого мостка:
— Надо укрепить его дополнительными досками, знаете ли… Хорошо бы сказать об этом мсье Пауэлсу, он ведь тут хозяин.
— Ладно, я этим займусь, — обещал Эйфель.
Увы, его предложение встретило решительный отпор.
— Даже речи быть не может! — отрезал Пауэлс, не дослушав аргументов инженера.
— Но если произойдет несчастный случай, вы первый будете виноваты!
— Да бросьте! Каждый обязан сам заботиться о своей безопасности, дорогой мой. А, кроме того, ответственность за нормальный ход работы лежит целиком на вас. Эта стройка и без того обходится мне дорого. Кстати, хочу напомнить, что вы тут получаете самую высокую зарплату.
Эйфель вернулся к рабочим не солоно хлебавши, но никто не стал его упрекать.
— Ладно, вы хотя бы попытались убедить хозяина, и на том спасибо, — утешил его Шовье.
— Постарайтесь быть осторожнее, ладно, Жиль?
— Да мне-то бояться нечего! — усмехнулся рабочий. — Я не тяжелей миноги.
И надо же было такому случиться: именно он, Шовье, с отчаянным криком рухнул с мостков в реку и скрылся под водой.
Все произошло так быстро, что Эйфель не успел трезво оценить ситуацию. Иначе разве он прыгнул бы следом?
 
Но инженер бросился в воду, даже не скинув обувь.
В первый момент его парализовал холод, но он собрался, и ему удалось разглядеть в мутной, темной воде Шовье. Им повезло: в это время года Гаронна, как всегда, обмелела. В считаные секунды Эйфель обхватил могучее тело рабочего, который был намного крупнее, чем он, и, напрягшись, оттолкнулся ногой от речного дна. Ему повезло во второй раз: нога уперлась в доску, свалившуюся в реку с мостков в первые дни строительства.
Эйфелю казалось, что их подъем длился целую вечность. Говорят, в такие предсмертные мгновения у человека проносится перед глазами вся жизнь. Однако Эйфель решительно отогнал воспоминания: некогда подводить итоги, поскорей бы всплыть на поверхность, чтоб не задохнуться.
Воздух, ворвавшийся наконец в легкие, причинил им обоим жгучую боль, словно они глотнули раскаленной лавы, которая тут же изверглась вместе с рвотой, едва спаситель и спасенный выбрались на берег.
Их окружила толпа подбежавших рабочих, все хотели помочь им отползти подальше от реки.
Шовье перевернулся на спину и с улыбкой посмотрел в небо.
Эйфель, распростертый на песке, устремил взгляд на рабочего.
— Значит, не тяжелей миноги, да?
Шовье разразился хриплым смехом, хотя его била дрожь.
— Каждый может ошибиться, господин Эйфель. Но я одно скажу: вы герой, настоящий герой.
Гюстав пожал плечами и закрыл глаза. Никогда еще воздух не казался ему таким сладостным.
  
ГЛАВА 1
 
Париж, 1886
— Господин Эйфель, в глазах Соединенных Штатов Америки вы настоящий герой!
Какой любопытный акцент… Мягкий, тягучий, а местами вдруг резкий. Эйфель часто размышлял о том, как рождаются акценты. Может, они связаны с местным климатом или рельефом? Может, некоторые гласные более чувствительны к солнцу, а согласные — к дождю? Вот этот американский акцент — не родился ли он от слияния английских, ирландских и голландских говоров? Вполне вероятно, но в таком случае все они легли на язык, который предшествовал их появлению, на некую древнюю структуру.
«Как плоть, облегающая скелет…» — думает Эйфель, глядя на мясистые губы человека, произносящего этот комплимент.
Да, именно так: вот уже полвека он посвящает свою жизнь скелетам, остовам, каркасам, забыв ради них о семье, о любовных похождениях, об отдыхе — забыв почти обо всём во имя этой страсти к костякам. О, конечно, эти «бедренные» и «берцовые» кости выплавлены из металла, из стали. Но разве гигантская зеленая женщина, которая высится перед собравшимися в своей нелепой задрапированной тунике, не истинная дочь Эйфеля — и она тоже?! Ведь именно ему она обязана своим скрытым, никому не видимым остовом [3].
— Гюстав, что с тобой? — шепчет Жан. — Ты так смотришь, будто увидел Пресвятую Деву.
— Деву? Недолго же ей таковой оставаться…
Эйфель возвращается на грешную землю, вспомнив, где он находится, перед кем и почему.
Посол Миллиган Мак-Лейн ничего не заметил, он продолжает произносить, все с тем же кошмарным акцентом, свой панегирик перед изнывающими от скуки слушателями в крахмальных воротничках, с нафабренными усами.
«Вы скромно утверждаете, что являетесь всего лишь создателем каркаса статуи Свободы. Но именно эта структура обеспечивает и будет обеспечивать ее незыблемую устойчивость!»
Несколько стариканов оборачиваются и восхищенно взирают на Эйфеля. Ему ужасно хочется показать им язык, но он обещал Компаньону [4] вести себя прилично. Тот просто умолял его об этом:
— Гюстав, пойми, это часть твоей миссии!
— Ты прекрасно знаешь, что мне плевать на почести.
— Но не мне, не нам, не «Предприятию Эйфеля»! Если уж не можешь воздержаться ради себя самого…
— …сделай это ради меня! — договаривает его дочь Клер, войдя в кабинет, где он пытается завязать галстук-бабочку. — Дай-ка я тебе помогу, папа, не то ты сомнешь свой крахмальный воротник.