Горькие сады Киринеи

 Не пялься. Видно же. 
 Я уставился в свои колени, но сердце билось где-то в горле, сбивчиво, слишком громко. Только бы он не заметил. И в то же время — заметь, заметь…
 Хотел отвернуться, но это было как во сне: чем сильнее прячешься, тем больше захлёбываешься. А глаза опять сами возвращались к нему.
  
 Мы шли в сумерках, по тропе, которая вела вверх. Слева тянулась каменная кромка, местами обрушенная, справа — кусты, тёмные, колючие. В них стрекотали сверчки.
 Один раз между камнями мелькнула тонкая змея — я отпрянул.
 Он засмеялся — тихо, беззлобно:
 — Не бойся. Она тоже боится.
 Беллапаис не показывался сразу.
 Мы шли вверх, и я всё ждал, что вот — за поворотом он откроется, но каждый раз было только ещё камни, ещё кусты.
 И вдруг воздух изменился.
 Он стал другим — старым. Сухим, как если открыть сундук, где десятки лет лежали книги. Я вдохнул и почувствовал — пыль, что-то вроде вина, которое давно выдохлось, и травы, от которых не осталось ни вкуса, ни цвета.
 Потом появился потемневший мрамор с прожилками. Под ногами мелкая крошка хрустела так громко, что я пару раз оглянулся — казалось, нас услышат. Я поймал себя на том, что боюсь не столько шума, сколько того, что Мурат обернётся. Что заметит, как я иду за ним слишком близко. Что подумает… что я и правда ищу не монастырь.
 Мы вошли под арку.
 Каменные колонны стояли, как часовые. В тени от них было прохладнее, но это не облегчение. Я представил, что они смотрят на нас. Что всё это каменное молчание хранит чужие секреты. И стало стыдно, что я принёс сюда что-то запретное — себя.
 Грудь поднялась, но воздух застрял где-то на полпути.
 Там нельзя было дышать полной грудью — всё слишком плотно. Ветер сюда не проходил. Только поднимал с земли сухие листья, пряный запах мяты и какие-то куски лоз, уже мёртвых.
 Я смотрел по сторонам и всё время думал: кто здесь был до нас? Что они делали? Почему ушли? Всё казалось забытым и брошенным.
 Только он — Мурат — не выглядел чужим.
 Он шёл вперёд уверенно, будто это не руины, а его дом. Его шаги были выверенные , он знал где повернуть и даже не смотрел по сторонам. Его пальцы иногда скользили по стене — казалось, он хотел почувствовать под ладонью камень. Возможно, ему важно было не только видеть, но и слышать этот мрамор руками.
 Я смотрел на его руку и вдруг подумал, что хочу оказаться на месте этой стены. Глупо, конечно. Но мне стало жарко.
 Я шёл следом.
 Босые ступни скользили по плитке, сердце билось в ушах. Я боялся нарушить тишину, потому что любое слово здесь казалось бы слишком громким. Да и что я мог сказать? Во мне и так всё шумело. Слова в голове были странные, неловкие. Ни одно не подходило. Я боялся открыть рот — вдруг он услышит то, что я думаю. Про спину, про шаги, про то, что я хочу, чтобы дорога не заканчивалась.
 — Здесь были монахи, — сказал он, не оборачиваясь. — Они молчали. Обет.
 — Всегда?
 — Всегда. Никто не знает, о чём они думали.
 Он усмехнулся.
 — Мне нравится это место. Тут нельзя врать. И нельзя говорить правду. Только — быть.
 Мурат шёл уверенно, по-прежнему касаясь стены пальцами, как играя на невидимой струне. Я смотрел на его спину, и от этого внутри всё сжималось сильнее.
 Это был не тот страх, от которого убегаешь. Он сидел в животе, перекатывался, щекотал изнутри. Я чувствовал его даже в коленях.
 И я боялся не его. Но пугало не это. Я боялся себя — того, что хочу.
 Он свернул под арку — низкую, поросшую мхом. Мы прошли боком, плечо задело камень.
 И вдруг — открылось.
 Маленький сад.
 Спрятанный так, что его невозможно было бы найти случайно — если не знать поворота и не знать, что он вообще существует.
 В центре — фонтан. Разрушенный, пересохший. В его чаше лежала только пыль, мелкие камешки и сухие листья.
 На стенках тянулся мох, серый, как старая борода волшебника. Каменная скамья рядом выглядела пожившей: край выщерблен, сиденье шершавое. По краям — трава, дикая, высокая, не тронутая ничьими руками.
 В ней сверкали фиолетовые цветки, маленькие и упрямые. Я не знал их названия и не стал спрашивать — боялся, что голос прозвучит слишком громко.
 Он сел на скамью первым.
 Я — рядом. Ближе, чем раньше. Слишком близко, как показалось мне самому. Колени почти касались. Я почувствовал, как ткань моих шорт прилипла к коже и что это — видно. Мне хотелось сесть дальше, но ноги не слушались. Мурат не отодвинулся, только посмотрел на меня коротко, и от этого взгляда я услышал свой собственный пульс.
 — У тебя дрожат пальцы, — сказал он тихо.
 Я вздрогнул, как если бы он поймал меня на чём-то тайном. Его взгляд скользнул на мою правую руку. Она лежала на колене, ладонью вниз, вроде бы спокойно. Но пальцы уже сжимались сами собой, подрагивали.
 Я заметил это только потому, что он смотрел. И от этого дрожь стала ещё сильнее.
 Хотел убрать руку, но не смог — она будто приросла к ткани.
 Я застыл.
 — Я только... — выдохнул я, пытаясь объясниться, сам не зная зачем.
 Он медленно покачал головой.
 — Не объясняй.
«Сейчас он точно поймёт, что я хочу». Я сглотнул.
 Он не тронул меня сразу.
 Сначала — долго и внимательно смотрел. Как смотрят на что-то, что может исчезнуть, если дотронуться не так. Я не знал куда себя деть от этих глаз.
  
 Потом он наклонился чуть ближе. Его рука задержалась в воздухе.
 Не касалась, но уже чувствовалась. Тенью скользнула на мою ладонь, и от этой тени пошло тепло — такое, что кожа вспыхнула ещё до прикосновения. Я сидел неподвижно, боясь вдохнуть глубже, чтобы это не исчезло.