Горькие сады Киринеи

 — О чём? — спросил я, тише, чем собирался.
 Он помедлил. Выдохнул в небо, и след дыма рассыпался, не дойдя до ветки.
 — О том, кто ты. Что тебе можно. И с кем ты хочешь читать стихи.
 Я отвёл взгляд, слишком быстро. Смотрел вниз — на его кеды и на свои пальцы, которые сами собой сжимались и разжимались. От того, что он был рядом.
  
 — Не знаю, — сказал я. Слова вышли глухо, почти в грудь. Я чувствовал, как носки упираются в камень, и пытался прижать пятку сильнее, чтобы не казалось, что я весь трясусь.
 — Узнаешь, — сказал он. Теперь уже мягче. — Может, даже со мной.
 «Со мной. Моё сердце это слово утащило и спрятало.» 
 Я покраснел.
 Он встал, потянулся всем телом. Плечи хрустнули. Потом снова сел, ближе. Его колени невесомо коснулись моих.
 Я не отодвинулся.
 Он провёл быстро пальцами по моему колену. Потом — по воздуху между нами.
 Я задержал дыхание. Внутри всё горячо от того, что он сделал это так просто, без напряжения, а у меня сердце стучало, как будто я бежал по лестнице.
 Я смотрел на его руки и не мог отвести глаз. Они двигались как у музыканта: точно и каждая линия — как нота. Даже воздух под пальцами казался другим, живым.
 Я почувствовал, что у меня внутри что-то дрогнуло — «ещё немного и я сдамся»
 — Ты играешь? — вырвалось у меня быстрее, чем я успел подумать.
 Он кивнул не сразу. Секунду держал паузу, раздумывая.
 — Скрипка, — сказал просто. Потом добавил, не глядя: — Иногда в мечети. Иногда — в старом доме, где больше никто не живёт.
 Я приподнялся на локтях, прислушался к интонации.
 — Это… разрешают?
 — Нет, — он коротко усмехнулся. — Но там хорошая акустика.
 Мне захотелось спросить, что он играет. Очень. Я любил скрипку, даже когда-то сам пробовал, но к сожалению, у меня не было слуха. За деньги отца этого было не купить.
 Но не стал. Побоялся, что скажет — «ничего». А мне было важно, чтобы было «что-то».
 — Может, однажды мы напишем текст вместе? — неожиданно спросил он.
 Я повернул голову. В полутьме видел только очертания — губы, локоть, обнажённый из-под закатанного рукава, и ногу, всё ещё едва касавшуюся моей. От этого «едва» внутри снова вспыхнуло куда сильнее, чем от сигареты.
 — Вместе? — спросил я, и голос предательски зазвенел, будто мне снова было двенадцать.
 Он кивнул. На лице — лёгкая усмешка, но в глазах я разглядел мягкость, которой не было днём.
 — Ты скажешь — нельзя. Я скажу — можно.
 Я сглотнул.
 — А если это… — у меня пересохло во рту.
 Он наклонился ближе, так что дым от его сигареты коснулся моей щеки.
 — Опасно? — спросил он мягко. — Важное всегда царапает. Иногда — до крови.
 Ветер качнул лист бумаги, тот самый, что лежал между нами на тёплом камне. Он дрожал, но не улетал.
 Я смотрел на него. Бумажный мост от него ко мне. Шаг — и вниз.
 Слова не приходили.
 Я кивнул. Потом взял лист. Сложил его пополам, спрятал в карман.
 Он хранился у меня долго. Между страниц ежедневников. Я доставал его дома в одиночестве. В лондонской библиотеке. В поезде. Между делами, где меня никто не видел. Перечитывал когда было особенно одиноко.
 И когда много лет спустя Эммануил в интервью скажет: «Мне нравится писать с кем-то. Так через другого себя можно понять, кто ты есть», — я вспомню.
 Эту ночь. Как я сидел, не зная, куда деть руки. Белый бумажный лист.
 И запах кожи. Тёплой. Близкой. Ещё не тронутой.
 Но почти.
Примечание к части