Круассан с любовью

– Еще нет, Хюсейн-аби, но сегодня-завтра должны.
– Ну, давай, мы на тебя надеемся. Не можем дождаться, чтобы похвастать перед соседями из нижнего квартала.
Я невольно рассмеялась. Чыкмаз был маленьким, так что одной из немногих вещей, которые нам приходилось делить с другими районами, была школа. И с тех пор, как я туда пошла, я каждый год получала награды, что очень нравилось жителям района и за что меня начали называть «умница Чыкмаза». Мне всю жизнь было смешно видеть, как взрослые мужчины соперничают с другими районами, точно малые дети, но это было и мило.
  
Я улыбнулась, потянулась за пакетом с покупками и взяла его как раз в тот момент, когда кто-то вошел в пекарню. Я повернула голову на звук… И снова все ароматы вокруг исчезли. Ваниль, какао, корица… Ничто не могло сравниться с его запахом.
Ахмет улыбнулся и поздоровался с нами, а я лишь крепче сжала пакет в руках. Вчера вечером он оставил у моей двери круассан. И вот сейчас я смотрю на Ахмета и сердце мое бьется все быстрее. Надо было поблагодарить. Но меня охватило страшное смущение.
– Хюсейн-аби, папа просил у тебя сегодня трабзонского хлеба  [10], – сказал он приятному толстячку-пекарю, и тот взволнованно огляделся:
– Ах да, точно, просил. Совсем вылетело из головы! Ахмет, сынок, подожди немного, я сейчас принесу, – выпалил он и поспешно ушел в заднюю часть пекарни.
Я глубоко вздохнула и повернулась к Ахмету:
– Спасибо за круассан, Ахмет-аби.
И снова мой голос похож на писк котенка! Ахмет улыбнулся – улыбкой теплой, как только что испеченный хлеб.
– На здоровье. Прошу прощения за то, что пренебрегал этой священной обязанностью. – Он подмигнул.
Если стоишь в пекарне в июне месяце, а мужчина, в которого ты влюблена, говорит с тобой, глядя прямо в глаза, и, как будто этого мало, улыбается так, что сводит тебя с ума, нетрудно почувствовать, как температура подскакивает и тебя бросает в жар.
Я непроизвольно подняла руку, чтобы вытереть лоб. Я чувствовала, что он покрывается каплями пота. Одна простая фраза Ахмета – и я уже словно в бане. Зато теперь я еще лучше понимала, насколько глупо было бы слушать ту дуру, Счастливую бабочку, которая советовала мне открыться ему. Безмозглое насекомое.
Я напрягла все мышцы лица, чтобы улыбнуться, и уже собиралась было сказать еще пару слов, когда в пекарню вошел кто-то еще. Мы оба повернулись к двери, и моя улыбка слиняла. Это была «красавица Чыкмаза» – Ясмин.
Она мило улыбалась и здоровалась с посетителями своим сладким голоском, а я против воли разглядывала ее. Как ей удается быть такой красивой и ухоженной с утра пораньше? На ней были отлично сидящие джинсы и тонкая розовая блузка, волосы уложены, как только что из салона, и – можно подумать, ей это требуется! – она даже слегка подкрасилась. А я? Черные треники с белыми полосками по бокам, черная майка на бретелях и простая черная худи на случай, если с утра будет прохладно. И это я еще молчу про наскоро собранные в пучок нечесаные космы.
Повернув голову к Ахмету, я даже не смогла разозлиться на него за то, что он уставился на Ясмин. Черт, да еще бы нет! Будь у меня выбор, я бы тоже предпочла не неряху в трауре, а модель. Мы с Ясмин были полными противоположностями. Если я – черное, то она – белое; хотя в данном случае – скорее, розовое, радужное, полный спектр цветов. А от меня можно ждать в самом лучшем случае серого.
– Доброе утро, Ахмет. Как дела? – спросила Ясмин.
Ее голос полнился радостью, как у ребенка, который нашел конфету. Уже одно то, что она могла обращаться к Ахмету по имени, заслуживало зависти!
– Все хорошо, Ясмин, спасибо.
Если стоишь в пекарне в июне, и из уст мужчины, в которого ты влюблена, звучит имя девушки, которая выглядит словно с обложки журнала, легко почувствовать, как тебя окатывает холодом Северного полюса!
Дальнейшему их разговору помешал Хюсейн-аби, подошедший с огромным караваем трабзонского хлеба. Воспользовавшись тем, что внимание переключилось на него, я поспешила выйти из пекарни, пока не схлопотала гипотермию.
Сперва я шагала торопливо, но, решив, что ушла достаточно далеко, замедлилась. Но через несколько секунд, услышав эхо чужих шагов, преследующих мои, обернулась. Ахмет бежал ко мне с хлебом, похожим на колесо. Запыхавшийся, он притормозил рядом со мной:
– В детстве ты тоже быстро ходила. Приходилось поднажать, чтобы догнать тебя.
Я улыбнулась, хоть и вяло. Меня уже утомили эти скачки собственного настроения в зависимости от того, что он скажет или не скажет. Молча я глядела на Ахмета, гадая, зачем он меня догнал, и он, удерживая одной рукой огромный каравай, другой протянул мне маленький пакетик.
– Не хочу снова быть обруганным за то, что не выполнил свой долг, – сказал он.
Я робко взяла пакет. Пряча смущение, принялась закладывать прядь волос за ухо.
– Ты был не обязан, Ахмет-аби, Эрва вчера пошутила. – Мой голос звучал не громче шепота.
Он улыбнулся:
– Я это сделал не потому, что чувствовал себя обязанным. Мне нравится наблюдать за выражением твоего лица, когда ты открываешь пакет.
Всего одно предложение – и я опять переношусь из Арктики в Сахару… Но я не успела насладиться счастьем: голос позади нас поднял в раскаленной пустыне песчаную бурю.
– Ахмет…
Снова Ясмин и ее сладенький, как сахарная пудра, тон!
Блондинка уже шагала к нам с хлебным пакетом в руке. Она приближалась неторопливо, давая мне время осознать, что сама я даже через миллион лет не смогу вышагивать так грациозно. Светлые волосы под лучами восходящего солнца казались золотыми. А мои черные, крепко стянутые на макушке, – пыльными. Ладно, я выше ее и такая же стройная, но почему-то ей удается выпячивать свою женственность, даже когда она просто идет по улице. Я-то шаркаю ногами в своих белых кроссовках, как детсадовец.
Подойдя, Ясмин стала лицом к Ахмету, как бы стараясь исключить меня из разговора. Как девчонка, которая хочет отомстить за все те случаи, когда ее не брали в игру. Естественно, я мигом почувствовала себя лишней.
– Ты так быстро вышел из пекарни, что я не успела спросить. Твоя мама вчера вечером сказала, что ты хотел поговорить со мной. У тебя есть время? Можем пообщаться сейчас.
Ахмет на мгновение нахмурился, как будто не мог вспомнить, на какую это тему хотел с ней пообщаться. Потом, видимо, сообразил и, покосившись на Ясмин, начал:
– Да, моя мама упоминала – думаю, ты говоришь о… Э-э-э…
Я перебила:
– Оставлю вас наедине. Дома ждут хлеба.
Еще не договорив, я развернулась и зашагала к дому. И по дороге представляла этих двоих в самых тесных отношениях, – словно нарочно стараясь сделать себе побольней. Перед моими глазами то и дело всплывали картинки – Ясмин и Ахмет болтают друг с другом, Ясмин и Ахмет смеются… Не будь мне стыдно перед соседями, я бы сейчас ревела, как маленькая.
Когда я подошла к дому, Эрва стояла у своей открытой двери – видно, кого-то ждала. Эта девчонка редко вылезала из теплой постели в такое время без крайней нужды. Ее сонный взгляд наткнулся на мой, и Эрва сделала несколько шагов вперед.
При взгляде на нее расплакаться захотелось еще сильнее. Если бы я могла рассказать ей о буре, бушующей внутри меня… Но я не могла, поэтому просто быстро пошла навстречу. Вид у меня, должно быть, был тот еще, потому что Эрва кинулась ко мне, и где-то посреди сада мы обнялись, как влюбленные после долгой разлуки.
Эрва взяла мое лицо в ладони, повернула к себе и с тревогой спросила:
– Ты в порядке?
  
Я кивнула.
– Результаты объявили и у тебя низкий балл?
Я помотала головой.
– Так что тогда стряслось? Не пугай меня!
Я горько улыбнулась:
– Соскучилась по тебе со вчерашнего дня.
Подруга улыбнулась и крепко обняла меня. А я и так чувствовала себя достаточно виноватой за то, что не рассказываю ей о своих чувствах к ее брату, так что не хотела, чтобы между нами были какие-то еще секреты.