Каин и Авель

– Как прикажешь.
Алан Ллойд нажал кнопку, и в боковую дверь зашла женщина средних лет, одетая в строгий костюм.
– Доброе утро, мистер Каин, – сказала она, увидев Уильяма. – Примите мои соболезнования по поводу смерти вашей матери.
– Благодарю вас, – сказал Уильям. – Кто-нибудь ещё видел это письмо?
– Нет, сэр, – сказала секретарша. – Я как раз собиралась отпечатать двенадцать экземпляров и подать мистеру Ллойду на подпись.
  
– Хорошо, не надо ничего перепечатывать, и, пожалуйста, забудьте о том, что этот документ вообще существовал. Никогда и никому не рассказывайте о его существовании, вы поняли?
Секретарша посмотрела в голубые глаза шестнадцатилетнего юноши. «Как похож на отца», – подумала она.
– Да, мистер Каин.
Она вышла, осторожно закрыв за собой дверь.
– «Каину и Кэбботу» в данный момент не нужен новый председатель совета директоров, Алан. Вы ведь сделали то же, что сделал бы и мой отец в подобных обстоятельствах.
– Всё не так просто, – сказал Алан.
– Всё именно просто, – возразил Уильям. – Мы обсудим это снова, когда мне будет двадцать один, но не раньше. А до того момента я был бы признателен вам, если б вы продолжили управление моим банком в своей прежней консервативной манере. Я не хочу, чтобы случившееся обсуждалось где-то за стенами этого кабинета. Уничтожьте всю информацию о Генри Осборне, и будем считать вопрос закрытым.
Уильям разорвал прошение об отставке и бросил клочки бумаги в огонь. Он обнял Алана за плечи.
– У меня ведь теперь нет семьи, Алан, только вы. Ради Бога, не бросайте меня.
Уильяма отвезли домой. По прибытии дворецкий сообщил ему, что в гостиной его ждут миссис Каин и миссис Кэббот. Когда он вошёл в комнату, обе дамы поднялись ему навстречу. В первый раз Уильям понял, что теперь он – глава семьи Каинов.
Два дня спустя в старой Северной церкви Бикон-Хилла состоялись тихие похороны. Приглашены были только члены семьи и близкие друзья. Было заметно отсутствие Генри Осборна. Расходясь, гости свидетельствовали своё уважение Уильяму. Бабушки стояли за его спиной как часовые, с одобрением наблюдая за его спокойными, полными достоинства манерами. Когда все разошлись, Уильям проводил Алана Ллойда к машине.
Председатель с радостью выслушал единственную просьбу Уильяма.
– Как вы знаете, Алан, моя мать всегда собиралась построить крыло для детского отделения больницы в память о моём отце. Я бы хотел, чтобы её желание было выполнено.
  
11
 
Владек на восемнадцать месяцев остался при польской делегации в Константинополе, день и ночь работая на Павла Залесского, которому стал незаменимым помощником и близким другом. Теперь в работе не было никаких трудностей, и Залесский скоро стал удивляться, как он мог раньше обходиться без Владека. Раз в неделю юноша приходил в английское посольство, чтобы пообедать на кухне у шотландской поварихи миссис Гендерсон, а время от времени – и с самим вице-консулом его величества.
В то время старые исламские традиции уходили в прошлое, а Оттоманская империя начала распадаться. На устах у всех было имя Мустафы Кемаля. Предвкушение неизбежных перемен волновало Владека, а мысли постоянно возвращались к барону и тем, кого он любил в замке. В России ежедневная необходимость выживать не давала ему случая подумать о них, но в Турции они вновь вставали перед его глазами печальной траурной чередой. Иногда он видел их сильными и счастливыми: Леона, купающегося в реке, Флорентину, играющую в своей спальне, лицо барона в свете свечей – сильное и гордое. Но, как Владек ни старался их удержать, они таяли в воздухе, а им на смену приходили ужасные картины их последних минут: труп Леона, Флорентина, истекающая кровью в агонии, и барон, полуслепой и сломленный.
Владек укрепился в мысли, что не может вернуться в места, где жили все эти призраки, пока не добьётся чего-нибудь значительного в своей жизни. Теперь он настроился на то, чтобы отправиться в Америку, – по примеру своего соотечественника Тадеуша Костюшко, о котором барон рассказывал столько захватывающих историй и который побывал там намного раньше. Павел Залесский называл Соединённые Штаты «Новым миром». Уже одно это название давало Владеку надежду на лучшее будущее и затем триумфальное возвращение в Польшу. Именно Павел Залесский нашёл для него деньги на документы для въезда в США. Это было непросто, поскольку их надо было начать оформлять не менее чем за год до отъезда. Владеку казалось, что вся Восточная Европа покидает насиженные места и пытается начать новую жизнь в Новом мире.
Наконец, весной 1921 года, Владек Коскевич покинул Константинополь и сел на пароход «Чёрная стрела», отправлявшийся на Эллис-Айленд в Нью-Йорке. В небольшом чемоданчике были все его пожитки и бумаги, которые ему оформил Павел Залесский.
Консул Польши проводил юношу на причал и крепко обнял. «С Богом, в добрый час, мой мальчик!»
Традиционный польский ответ вполне естественно выскочил откуда-то из глубин детства Владека: «С Богом оставайся!»
Поднявшись по трапу, Владек вспомнил своё ужасное путешествие из Одессы в Константинополь. На этот раз перед его глазами не стоял уголь, его окружали люди, только люди – поляки, литовцы, румыны, украинцы и другие народности, которых Владек даже не знал. Юноша крепко ухватился за свой чемодан и встал в очередь, первую из многих очередей, которые ему придётся выстоять для въезда в Соединённые Штаты.
На палубе его бумаги придирчиво изучил чиновник, который явно предполагал, что Владек пытается избежать воинской службы в Турции, но документы, полученные при помощи Павла Залесского, были безупречны, и Владек благословил своего соотечественника, когда увидел, как других отправляют назад.
Далее последовали прививки и первичный медосмотр. Если бы не восемнадцать месяцев хорошего питания в Константинополе, Владек ни за что бы не прошёл его. Наконец все проверки были закончены, и ему разрешили спуститься на нижнюю палубу третьего класса. Там находились отдельные каюты для мужчин, женщин и семейных пар. Владек быстро прошёл в каюту для мужчин, где нашёл группу поляков, занявших большой блок железных двухэтажных коек. На каждой постели лежали тонкий соломенный матрас и лёгкое одеяло, но не было подушки. Впрочем, отсутствие подушки не волновало Владека, который не спал на ней уже семь лет, с начала войны.
Владек облюбовал себе место под постелью юноши примерно его же возраста и представился ему:
– Меня зовут Владек Коскевич.
– А я Ежи Новак из Варшавы, – ответил юноша на его родном польском языке, – и собираюсь сделать в Америке состояние. – Он протянул Владеку руку.
До отхода корабля приятели всё время проводили вместе, рассказывая друг другу истории из своей жизни, радуясь возможности разделить одиночество и не желая признавать, что Америке нет до них никакого дела. Как оказалось, Ежи потерял своих родителей и в его жизни не было ничего интересного. Он зачарованно слушал рассказы Владека: как сын барона вырос в семье охотника, сидел в тюрьме сначала при немцах, потом – при русских, бежал из Сибири, а затем – благодаря серебряному браслету – спасся и от турецкого палача. При этом Ежи не мог оторвать глаз от браслета на руке Владека. К своим пятнадцати годам Владек пережил столько, сколько Ежи не пережить и за всю жизнь.
На следующий день «Чёрная стрела» вышла в море. Владек и Ежи поднялись на палубу и смотрели на то, как Константинополь тает в синей дымке Босфора. После спокойного Мраморного моря бурное Эгейское заставило их и других пассажиров ужасно страдать. Две туалетные комнаты для пассажиров третьего класса, в каждой из которых стояло по десять раковин с холодной солёной водой и по шесть унитазов, не справлялись с наплывом посетителей. Через пару дней после начала путешествия тошнотворный запах распространился по кораблю.
  
Пассажиров кормили в огромной грязной кают-компании, рассадив за длинные столы, давали тёплый суп, рыбу, варёную говядину, капусту и серый или чёрный хлеб. Владек пробовал пищу и похуже, в России, поэтому воздал себе должное за то, что предусмотрительно прихватил с собой кое-какие припасы: колбасу, орехи и немного коньяку. Он делил трапезу с Ежи, забившись в угол своей кровати. Им не нужно было слов, чтобы понять друг друга. Они вместе ели, вместе обследовали корабль, а по ночам спали один над другим.